Ограниченность научного (вербализуемого, дискурсивного) познания внутреннего мира человека способна привести к мысли о невозможности его познания вообще. «Каждый из нас знает уникальность своего внутреннего мира. Становление каждой уникальной индивидуальности лежит за пределами научных исследований» (Eccles, 1979, р. 144). При самоотчете, который требуется психологу, нужна абсолютная искренность. А это само по себе не так легко. Сравнение даже предельно искренних человеческих документов — писем, дневников, автобиографий — с действительностью почти всегда обнаруживает, что человек невольно искажает то, что происходило на самом деле. Одна из причин заключается в субъективности человеческого восприятия. Мы смотрим на мир сквозь призму своего опыта, своих мыслей и чувств, как говорится, «судим по себе».
Даже Ж. Ж. Руссо, обещавший приложить к своей душе барометр беспристрастного анализа, оказался далеко не столь объективным, как ему самому хотелось и казалось. Его «Исповедь» как образец художественного произведения гениальна, но как психологический протокол неточна. Польский исследователь психологии литературного творчества Парандовский, проанализировавший множество мемуаров и дневников писателей, пришел к выводу, что «абсолютной искренности не существует. Не раз перо останавливается на середине страницы, не раз глаза, смотрящие на слова, не запятнанные ложью, устрашаются тени чужой, неведомой фигуры, которая когда-то в будущем склонится над этими страницами, — достаточно мига такой рефлексии, и чистота внутреннего голоса окажется замутненной. Мы настолько тесно связаны с людьми, настолько тщательно они за нами наблюдают, подслушивают, даже когда мы находимся в полном одиночестве, что все это дает знать о себе, стоит лишь взяться за перо. Как выясняется, что есть вещи, о которых человек никогда не осмелится поведать кому бы то ни было».
Когда человек знает, что за ним наблюдают, он старается постоянно удерживаться в какой-то ролевой функции и скрыть от других все то, что его обуревает. Он постоянно следит за собой, боясь «выглядеть неприлично». В обычных условиях эти переживания не так остры, но в любом случае поведение человека меняется от присутствия наблюдателя. Особенно такого, о котором известно, что он нас изучает. Недаром психологи мечтали о шапке-невидимке. Далее посмотрим, стал ли такой «шапкой» гипнотический сомнамбулизм, а пока представим себе, что нам надо изучить какое-то свое чувство — страх, радость, любовь или страдание. Сначала надо дождаться, пока возникнет нужное переживание. Однако это не просто. Ведь нельзя это сделать по желанию. Но, предположим, нам удалось. И тут начинается самое трудное, не для нас, а для психолога-экспериментатора, который ждет от нас отчета. Но что это, только мы собрались проанализировать свое состояние, как оно тут же испарилось. То есть, как только мы начали следить за своими чувствами, тут же перестали их осознавать. Возникает неразрешимое: не может человек раздвоиться до такой степени, чтобы одна часть страдала, а другая в этот момент за ней следила и анализировала. Таким образом, заключаем мы, метод интроспекции для изучения наших душевных состояний и мотивов поведения не годится. Что же нам остается? Как изучать внутренний мир человека?
Есть еще одна трудность в самонаблюдении: «Я-деятель» и «Я-наблюдатель» не могут существовать мирно и независимо друг от друга. «Я-деятель» постоянно захватывает «Я-наблюдателя», и это прекращает самоанализ, начинается человеческая страсть. Последняя искажает, блокирует процесс самопостижения, который делается уже больше по памяти. Происходит психологическая реконструкция, в рамках которой получается не столько интроспекция, сколько ретроспекция. Таким образом, интроспекция имеет много недостатков как метод научного исследования.