Так нет. В каждом ребенке, парне, женщине — я описываю его.
Он смотрит на меня из каждой написанной строки.
Женщины. Идут перед глазами сплошной размазанной лентой.
Каждая — его привидение. Толками уставшей плоти я пытаюсь выдавить его из себя.
С каждой. Бесполезное дело.
Чем больно будет ей — тем легче мне.
Но забвение длится лишь миг. Дальше все идет по кругу.
Худые, толстые, юные, старшие — мне все равно.
Эта сегодняшняя — служанка. Лакомые бедра, полные груди, темные волосы, как у меня.
Кончил. Вытёр. Она смотрит. Говорю: сама же пришла.
Вот твоя зарплата за месяц. Забирай. Это равноправие.
Она мне тело — я ей деньги. Не моя беда думать, или ей что-то не так.
Откинутая книга лежала раскрытая на полу. «Кобзарь».
Снова эти буквы.
Закладка — вышивка. Открыл.
Повеет ветер с Холодного Яра...
Что в этой дурацкой поповской голове — мне неизвестно.
Я закрывал глаза — и видел его лицо.
Когда пил — пил его прикосновение. Когда блевал — блевал его имя.
Потому что имя у него действительно мерзкое. Не наше. Чужое.
Хочу прорваться сквозь камень его мыслей.
Хочу его сны. Его страхи. Его сомнения.
Хотя нет. Он наверное не сомневается.
Я всегда вижу людей. А здесь — нет.
Служанка ушла. Хлопнула дверью. Иди к чертовой матери!
А я остался. Обнаженный на полу. Заснул, притулившись к стене, упершись в влажную подушку.
ПЕРЧАТКИ
Расплющил глаза.
Восходит зимнее солнце.
Полусижу, полулежу на полу, спиной к шершавой стене, прикрытый какой-то тряпкой.
Тело — мешок с грязью.
Должен бы мерзнуть — пол застуживает кости, но что-то горит, печет, обжигает нутро изнутри.
Мои массивные пальцы беспомощно лежат на коленях.
Смотрю на них — и чувствую отвращение.
Они должны записывать мои мысли, только где их взять?
Утренний пульс внизу живота, между ног — все как всегда.
Закрываю глаза. Отчаянно. Убежать. Загасить стыд и жажду.
Но поздно.
Беззвучно открываются двери.
Неужели я какой-то девке дал ключ?
Плохо вижу после вчерашнего. Размытая тень падает на меня.
Упираюсь взглядом в черные высокие сапоги. Прямо возле меня.
Подвожу чугунную голову.
Симон стоит надо мной.
Не узнать. Светлые волосы зачесаны назад. Темно-синее приталенное пальто с мехом на воротнике.
Руки. Черные кожаные перчатки. Пальцы туго обтянуты строченными по коже швами.
Между рукавами и черной кожей белеют запястья.
Он никуда не спешит.
В левой руке держит письмо развернутое — то самое, от Горького, лежало на креденсе.
“Наконец-то, Володенька, вы согласны писать для всех, на всем понятном языке! В честь такого события повышаем вам гонорар! Не обессудьте! Будете у нас, на Капри — заезжайте!”
Симон медленно подносит правую руку к губам. Крепко сжимает зубами самый конец среднего пальца.
Резкий порыв руки вниз. Выплевывает перчатку.
Перекладывает письмо в правую руку.
Белые, тонкие, ухоженные пальцы. Чистые. Деликатные. Бархатные.
Я застыл. Мое тело предает меня во второй раз: пульсация между ног становится невыносимой.
Стыд забивает дыхание.
Он смотрит на письмо.
На меня. На мое возбужденное естество.
Взгляд скользит медленно. Холодный. Неумолимый.
И тогда еще медленнее опускается на корточки.
Фалды шерстяного пальто мягко оседают на паркет.
Сапоги скрипят, словно натянутый нерв.
Лицо напротив моего.
Глаза в глаза.
Все сжимается в одну точку. Пульсирует. Бьет. Рвется.
Я захлебываюсь стыдом. Страхом.
И в этой тишине я кончаю.
Как баба, сказал бы мой отец.
И имел бы рацию.
Ему безразлично.
Он встает. Движение плавное, сдержанное.
Когда он выравнивается, вижу: в его глазах — сплошной лед.
Чистый. Ровный. Непробиваемый.
Ни гнева. Ни жалости.
Он рвет письмо на клочья - спокойно.
Бумага сыплется на пол, как пепел.
Стряхивает руки. Словно сбрасывает с себя чужую гадость. Смотрит сверху на меня.
Пусто.
И говорит сухо:
— Вставай, раб Божий Владимир. Революция началась.
В этих словах нет ни прощения.
Ни приглашения.
Только приговор.
#6. Опера
Львов. 1905 г. , январь
Большой городской театр
(Сейчас Львовская национальная опера)
I. РАДОСТИ И СТРАЖДАНИЯ
Пара сезонов от открытия. «Радости и страдания» на фронтоне смотрели вниз, встречая галицкий ярмарок тщеславия.
Партер дышал, как огромное тело.
В лифах вздымались груди, влажные от духоты, кожа парила под стальными каркасами. Юбки шелестели, тесно терлись чулки с прошитыми коронками, скользили кружева панталонов. Парики качались, белые сетчатые перчатки спадали брижами на локти и фиксировались золотом на запястьях.