- Маша? Помню ее масенькой девочкой. Она уже тоже педиатр, как Лиля? Небось, и детей куча у нее уже? – брови Нины поднялись.
- Нет, у них что-то с детьми пока не получается, - посмотрела в окно Таня.
- Пусть Кристинка выздоравливает, - кивнула Нина, - мы с Васей за нее молимся все время.
- Да, и вот, - продолжила тему Таня, - в продолжение нашей «клятвы в «Сосновке» я хочу предложить сейчас создать … сестричество. То есть, как бы общество сестер. В общем, если мы переживаем некоторую… общность бытия, и наши течения жизненных путей небезразличны друг другу…девчонки, я не умею так говорить, как Настя… в общем, давайте и дальше будем друг другу как бы родными… давайте не забывать друг друга!
- И молиться друг о друге! – поддержала Нина.
- Я молиться не очень-то умею, но тоже буду, своими словами, - согласилась Маринка.
- А когда состаримся, на базе сестричества создадим монастырь, - хихикнула Настя.
- Точно. Тань, ты там Лильке устав сестричества нашего изложи. Ой, Люсик, - встревожилась Нина, глядя на часы, - нам пора, Митя там проголодался. Мне завтра на раннюю. Девчонки, а давайте сделаем что-то общее? Ну, как раньше? Общее дело. Предлагаю brain-storm. Созвонимся? Встречаемся через два дня, у меня. А когда свадьба-то у Сони?
- Да сразу после Пасхи уже.
И они попрощались, причем Люся взяла со всех детей и с прелестной Марианны в том числе свою особую клятву: прийти с мамой в гости в ближайший выходной.
- Нин, подожди, мне с вами в одну сторону! – Таня спешно одевала дочку.
Они пошли по мокрому асфальту, и каждая праздновала первые весенние лужи по- своему. Оля разгоняла воду своими непромокаемыми финскими сапожками, Люся перепрыгивала через ручейки, Нина подобрала какую-то ветку и шлепала ею по воде, а Таня выписывала вокруг Оли кренделя, стараясь обходить самые глубокие места, чтобы не испортить белые сапожки.
Глава седьмая. Первая исповедь Маши
Вот в монастыре уже закончилась литургия, и Маша успела и к мощам святого Саввы подойти, попросила от души, в темной тишине старинного храма. Зашла в большую церковную лавку и купила календарь с видами монастыря и чашку – для мужа Ромы. И еще деревянную липовую ложку – для маленькой Кристинки, Лилькиной дочки.
Потом села в задумчивости на кованую черную скамью и стала грызть яблоко. На душе было хорошо, легко, как в детстве, когда проснешься – и как будто нет ничего плохого, и не было никогда. По небольшой площади, пересекаемой зелеными газончиками, неторопливо бродили паломники, подходя к стареньким монахам. Завязывались беседы, паломники качали головами, видимо, признавая свою неправоту и правоту того, что им говорили монахи, а те сосредоточенно перебирали четки, и на их лицах было столько уважения к человеку и любви к нему, образу Божию!
«Вот это жизнь, - думала Маша восторженно, - хочу стать монахиней!» Тут она вспомнила, что, вообще-то, уже год замужем, и что приехала просить святого Савву у том, чтобы у них с Ромкой родился ребенок.
Маша засмеялась над собой: «Вот, вечно я такая, всегда в голове винегрет, и всегда хочется иметь все и сразу!»
Она встала со скамьи, в задумчивости осмотрелась. Древний, даже ветхий, монастырь как будто оживал весной, как оживают старички, пригревшись на весеннем солнышке. Тоненький монашек лет 20 быстро взобрался, словно взлетел, на колокольню, и стал возиться там с веревками. Рыжая кошка грелась на раскопанном историческом фундаменте первого монастырского храма. Маша зевнула, закрыла глаза, поудобнее пристроилась на скамейке, собираясь отдохнуть до электрички и, кажется, немного задремала. Внезапно чья-то мягкая рука осторожно тронула ее за плечо.
- Вы дремлете, моя дорогая? Простите!
Это был отец Димитрий, ее новый знакомый. Маша смущенно поправила шарфик на голове и вскочила
-Ой, я что-то разомлела на солнышке, батюшка! А сколько времени?
- Да уж к четырем! Сейчас будет хорошая служба. Вечерняя. Пойдемте? Только не потеряйтесь, я Вас потом захвачу с собой до Москвы.
Маша взяла сумочку, и они пересекли двор.
-Батюшка, Вы здесь свой?
И да, и нет. Я тут дружен с одним насельником, он мой товарищ с юности. Чудесный человечище! Да Вы его увидите, Маша. Мы с ним в Москву поедем.Раздался удар колокола – сдержанный, печальный. Шла седмица перед Вербной.
Маша вошла в храм и увидела слева распятие. Подойдя поближе, Маша удивленно замерла. Как оно искусно было сделано! Христос на кресте казался живым… Даже голубоватые вены, казалось, пульсировали на бледных руках и ногах. Правильно ли или нет так изображать Спасителя, Маша не задумалась: в ней из самой глубины сердца поднялось столь сильное покаянное чувство и сострадание, что из глаз ее сами собой потекли слезы.