С наступлением весны мы начали приближаться к дате первого пилотируемого пуска. Мы всерьёз приступали к посадке человека на борт ракеты «Редстоун». Больше не было речи ни о контейнерах с приборами, ни о шимпанзе. Теперь мы говорили о человеке, которого лично знали.
Мы начали ещё тщательнее подходить ко всему, что делали. Каждый элемент проверяли, испытывали, потом проверяли снова. Специальная группа инспекторов МАК и НАСА была закреплена за наблюдением за нашей работой. Поначалу мы считали их обузой. Признаюсь, я воспринимал их как лишнюю бюрократию. Но когда они обнаружили несколько недочётов, мы поняли, что они и вправду ценны, и приняли их в нашу семью. Они стали важным звеном нашей цепи — ещё одной парой глаз, помогавших нам держаться от неприятностей подальше. Без них мы просто не справились бы.
Рабочие часы становились всё длиннее. Выходных становилось всё меньше. Усталость и эмоциональное давление делали сложные задачи ещё сложнее. В какой-то момент я отработал семь недель без единого выходного. Все были на пределе, но при такой ответственности домой просто нельзя было уйти, пока работа не сделана и не принята. Мистер Мак был очень щедр в отношении нашей мелкой кассы. Когда испытание затягивалось дольше ужина, я звонил в ресторан «Рамон» в Коко-Бич и заказывал сотню сэндвичей с ветчиной и сыром и двести пятьдесят стаканов кофе. Наши техники забирали заказ у Южных ворот, и испытание шло без перерыва. Остановки легко стоили нам двух-трёх часов, которые мы не могли себе позволить потерять.
Чтобы снять напряжение, мы иногда прибегали к небольшим розыгрышам. Излюбленными мишенями служили журналисты. Они часто называли нас «сумасшедшими учёными», и нам не терпелось оправдать их ожидания. Однажды я водил экскурсию по стартовой площадке и белой комнате для примерно двадцати репортёров. Пока мы поднимались на лифте, я рассказывал им, что у каждой железки есть своя жизнь.
— С ними нужно разговаривать, — говорил я репортёрам, — тогда они работают с максимальной отдачей.
Когда мы вышли из лифта на уровне корабля, я почтительно поклонился и сказал: «Доброе утро». Телевизионная камера, закреплённая на стене перед нами, ответно кивнула вверх-вниз. Несколько репортёров удивлённо переглянулись.
— Вам нравятся гости, которых я привёл? — спросил я камеру. Та отрицательно замотала из стороны в сторону. Воображаю, как веселились ребята в бункере, управлявшие камерой дистанционно. Репортёры просто решили, что мы сумасшедшие.
Астронавты тоже были большими мастерами розыгрышей для прессы. У нас выдался «нерабочий» день на площадке, и отдел по связям с общественностью НАСА воспользовался им, чтобы организовать пресс-тур. Поскольку прессу не подпускали к кораблю во время реальной подготовки к пуску, нам велели имитировать ряд операций, чтобы журналисты увидели, как это выглядит. Гордон Купер облачился в скафандр и забрался в микроавтобус НАСА у ангара S. Внутри вместе с ним сидели Билл Дуглас, врач отряда астронавтов, Джо Шмитт, техник по скафандрам, и я. Пресса планировала снимать, как астронавт едет на лифте к капсуле. Эти кадры должны были пойти в ход при реальном пилотируемом пуске. В автобусе Гордо ухмылялся сквозь открытое забрало.
— Значит, сделаем так, — протянул Купер. Дуглас и Шмитт оба посмотрели на меня, пока астронавт излагал свой план.
— Гордо, нас же всех уволят, — сказал я. Меня это, признаться, беспокоило.
— Гюнтер, ты что, струсил?
Он знал, чем меня зацепить. — Погнали! — был мой ответ.
Когда мы подъехали к площадке, нас со всех сторон облепили журналисты и камеры. Офицер по связям с общественностью НАСА Джек Кинг гордо стоял перед группой. Все были очень взволнованы. Первым из автобуса вышел Джо, за ним я, потом Гордо. Доктор Дуглас вышел последним и закрыл за собой дверь.