В стороне, по обе стороны синей ленты, маячили грибники с кошелками, до отказа набитыми моховиками; несколько рыболовов в тяжелых плащах и с удочками в кожаных футлярах покуривали, сидя на деревянных чемоданчиках.
Когда я выезжал на шоссе, грузовик, шедший в сторону Калининграда, притормозил, позволив нескольким грибникам кинуть корзины в кузов и уцепиться за борта. Мне показалось, будто Виктор тоже шагнул к грузовику, но, верно боясь помешать грибникам, замешкался и упустил грузовик. Я закричал:
— Виктор!.. Виктор!.. Я довезу вас!
Он рассеянно оглянулся, узнал меня, неуверенная улыбка тронула его губы. Слева, от Калининграда, появилась пустая полуторка и помешала мне выехать на шоссе.
— Я еду через Калининград! — кричал я Виктору. — Довезу до самого дома!.
Улыбку стерло с худого лица Виктора. Он глянул на меня диковатым белым взглядом и семимильными шагами устремился вослед полуторке. Грибники и рыболовы, которым нужно было на переправу, подвинулись к асфальту, подняв оттопыренные большие пальцы. Но, к великому их разочарованию пустая машина, не снижая скорости, промчалась мимо. Лишь один длинный и быстрый Виктор настиг полуторку, уцепился за борт и чудовищным усилием втянулся наверх. Мелькнул его худой, обтянутый лоснящейся рыжеватой материей зад, и Виктор перевалился в кузов. На редкость красноречив был этот последний привет, посланный Виктором калининградскому направлению, прежде чем исчезнуть, раствориться в безбрежных просторах, открывающихся за клайпедскими воротами.