Дом учительницы стоял на улице, сбегающей к морю. Пока я видел только залив, неправдоподобно тихий и этой недвижной стеклянностью не располагающий к купанию, море оставалось скрытым за песчаными увалами, соснами и кустарником. Прихватив чемоданчик, я вылез из машины, поднялся на крыльцо, толкнул одну дверь, другую и оказался в маленькой кухоньке, откуда высокая, настежь распахнутая дверь вела в большую светлую комнату, заставленную цветами и декоративными растениями.
У кухонного столика женщина в пестром платье, надетом, как мне показалось, прямо на голое тело, чистила угря.
— Здравствуйте, у вас сдается комната?
Женщина обернулась, она не была ни молода, ни красива, но на резко очерченном, смугловатом лице сверкали фиалковые глаза: серо-голубые, с чуть приметным лиловатым оттенком. И еще у нее был темно-красный рот. Она произнесла волжским говорком, в котором почти преодоленное оканье заставляло странно рокотать «р», когда оно соседствовало с «О».
— Гардеробщица сказала? Понятно. Будем знакомы: Трофимова Ефросиния Борисовна.
Прежде чем пожать мне руку, она сунула босые ноги в старые шлепанцы. Из боковушки вышла девочка лет двенадцати, светловолосая, голубоглазая, голоногая, с забинтованной пяткой, с нежными ключицами в широком вырезе сарафана и с такой добротой в полудетском, полуженском лице своем, что становилось за нее страшно.
— Неринга, моя младшая, — представила ее хозяйка.
Я поздоровался с девочкой. Она коснулась моей руки, сделала что-то вроде книксена, присев на свою раненую ногу, и скромно вышла.
— И каким ветром занесло москвича на берег Куршского залива? — блистая фиолетовыми глазами, спросила хозяйка.
— Я просто странствую… А вот почему волжанка осела на Куршских дюнах?.
— И верно волжанка!.. — засмеялась она. — Костромичка. А сюда попала «по причине одного человека», как говорят у меня на родине.
Вверяясь новой моей легкости и удаче, я сказал:
— То же и со мной: я ехал к вам.
— Экой быстрый! Сразу хватает быка за рога. Сперва оглядитесь…
Много позже, уже возле ночи, когда Неринга спала в боковушке, а за черными окнами бился и шумел дождь, она жестко высвободилась из моих рук плечами, бедрами, всем своим худым крепким телом, загородила рот ладонью и сказала с каким-то веселым отчаянием, с ухмылкой и слезой:
— Нет, не могу!.. Ну вас! Ничего у меня не выйдет. Все этот проклятый перед глазами мельтешит.
Я понял, что сказка моя оборвалась, едва начавшись, и я опять вступил в обыденную трезвую жизнь, которая так бедна подарками, находками, удачами, счастливыми совпадениями. В этой жизни дороги никуда не ведут, угорь вычеркнут из меню, женщины любят других, и забвение достигается мукой многих лет.
Я пересел с дивана на стул, достал сигарету и закурил.
— Ну, а кто же вам привиделся? — спросил я бездумно, меня это нисколько не интересовало.
— Да Виктор, отец Неринги и Владислава. То мой старший, он в Ленинграде в прикладном институте учится.
— Что за прикладной институт?
— Институт прикладного искусства. Владик у меня умелец — кружевник. Его кружева от старинных брабантских не отличишь.
— А маленькая Неринга учится в суворовском?
— Нет, — серьезно ответила хозяйка, — в обычной школе. Она мечтает стать кораблестроителем.
— А Виктор чем занимается?
— Столяр, — сказала она значительно. — Замечательнейший столяр на свете. Художник. Он раз часы сработал из дерева с полным механизмом. А деревянную мозаику как подбирает!.. Артист! Мы с ним во время войны познакомились. Ах, проклятущий!.. — смачно произнесла она и усмехнулась глубиной горла, как глотнула.
Я почувствовал, что ей хочется говорить о проклятом Викторе. Наша ни к чему не приведшая борьба пробудила в ней острую память об этом человеке, видимо покинувшем ее. За окнами все так же безнадежно шумел дождь, стекла будто заклеены черной бумагой, и я твердо знал, что удачи мои кончились в тот миг, когда она высвободилась из моих рук, отбросив меня на тысячу километров. Но сейчас я просто боялся остаться один, и я стал расспрашивать об этом счастливце, так властно проникшем в ее кровь.
Его звали Виктор Шур, он был местным человеком, а познакомились они в пору войны под Костромой. Она там учительствовала в деревне, а он поправлялся после госпиталя. Он не скрывал, что у него остались жена и дети в Литве, но думал: немцы и националисты не пощадят семьи красноармейца. Они сошлись. Иногда по ночам она слышала, как он тихо плачет, уткнувшись лицом в подушку. В армию его больше не взяли, и перед концом войны они переехали в Кострому, где он устроился в мебельную мастерскую. У них родился Владислав, и она была счастлива. А потом он получил письмо из Литвы: его жена и дети были живы. Она сама уговорила его поехать на родину, повидаться с семьей.