Он вернулся через полгода, когда она уже перестала его ждать. Но вскоре она поняла, что он несчастлив. Дома у него оставались взрослые дети, прошедшие сквозь жестокие муки в дни войны и сейчас жившие трудно и бедно, его бывшая жена не имела специальности и работала прачкой. Он, конечно, помогал им как мог, но семье было трудно не только материально. От кого-то требовалась жертва, и она уговорила Виктора уехать. Вскоре на свет появилась Неринга. Она решила скрыть рождение дочери, чтобы не усугубить страданий Виктора, но каким-то образом слух дошел до него. Она получила письмо от первой жены Виктора — Юле. Та звала ее в Каунас. Что же делать, коль так получилось: война виновата. Лучше им жить под одной крышей, у детей будет отец, а муж пусть принадлежит более молодой.
— И вы поехали?
— Поехала, чтоб мне пусто было! — почти с восторгом вскричала хозяйка. — Устроили меня русский язык преподавать, Владислав в школу пошел, Нерингу в детский сад поместили. Так и жили, пока Виктору не вышло хорошее место в Калининграде. Он перебрался туда один. Там запретная зона, он мог только законную семью с собой взять, а мне с приблудными путь был заказан. Но он приезжал к нам в отпуск и на праздники. После я переехала сюда, меня завучем русской школы назначили, дом построили…
За окнами глухо и мощно шумел дождь. Он усугублял ту странную опустошенность, в которую поверг меня рассказ хозяйки. Она с редкой искренностью и простотой поведала мне то, что люди обычно прячут на самое дно души. Но история ее почему-то не тронула меня. Страшно сказать, но я воспринимал ее почти комически — и сам не мог понять почему. Возможно, надо было знать людей во всей серьезности их характеров и печали, чтобы ощутить горечь жизни в этой водевильной путанице. Во всяком случае, мне снова захотелось поцеловать хозяйку. Опять короткая борьба, ожесточенность в ее сильных, цепких руках, потом она сказала:
— Ну и целуйте, а я буду думать, что это он.
Она перестала ломать мои руки и убрала твердый кулак, которым упиралась мне в грудь. Я чувствовал в ее дыхании легкий запах портвейна, выпитого нами за ужином, видел капельку влаги в темной ямке в углу рта.
— Я тоже буду думать, что это не вы.
Она с такой силой толкнула меня в плечо, что я едва удержался на диване.
— А ну вас! — сказала она со злобой оскорбленности. — Все испортили!..
— Только вам можно?..
— Да ну вас! Меня ни один мужчина за руку не держал, а тут приехал поцелуйщик на мою голову! Ну вас! Задурили вы меня.
— Так уходите.
— Из моей комнаты меня же гоните?
— Комната не ваша, я ее снял.
— Ладно вам, дурачок с большой дороги. Уж слишком вы в себе уверены, или… — она пристально поглядела на меня.
— Или?..
— Или вам тоже не больно повезло.
Я ничего не сказал. Может быть, в большом движении жизни то, что случилось со мной, что погнало меня в бессмысленные странствия, было самое большое мое везение. Даже сейчас сквозь боль, от которой чернело в глазах, я способен был допустить это. Но легче не становилось.
— Ну вот, я угадала, — сказала хозяйка и отодвинулась к другому краю дивана.
Я почувствовал вдруг страшную усталость. Бесконечные километры, наезженные мною на скверной машине почти без сна и отдыха, отыгрались сейчас не физической, а смертельной душевной усталостью.
— Буду спать, — сказал я хозяйке.
— Я пойду, — донеслось из-за края света.
— Ага.
— Но мы все-таки друзья?
— Конечно.
Раздевшись и погасив свет, я лег под холодное сыроватое одеяло. Сейчас окна обозначились на черноте стены грязно-серыми квадратами. Дождя не было слышно.
Едва я стал засыпать, как знакомо, но неодолимо страшно во мне оборвалось сердце. Я поймал его, рванувшись за ним всем телом. Поймал его грудной клеткой, словно бабочку сачком. Оно утихомирилось во мне гулкими мерными ударами, но как только меня повело в сон, снова ринулось прочь. Я открыл глаза. Казалось, комнату продувает гигантским сквозняком. Что-то трещало, скрипело, распахивалось и захлопывалось, метались тени по углам, окна призрачно светлели и вдруг тонули в темноте, и я узнал ту далекую ночь.