— Ну, — сказал я, — это похоже на правду. А то придумают — вычесала дюны из своих волос! Где же она столько песку могла набрать, если его тут не было?
— Конечно!. А когда косу насыпали и отделили Неман от владений Гальвирдаса…
— Кого?
— Ну, дракона Гальвирдаса, морского владыки… люди назвали насыпь именем Неринги.
— Вот Гальвирдас, наверное, злился?
— Еще бы!. Но его вскоре убил Наглис.
— Это что за парень?
— Великан, жених Неринги, ему принадлежала земля Жемайтя.
— А его никак не отблагодарили?
— Он получил Нерингу в жены, а люди назвали его именем гору возле Паланги.
— На редкость благополучная история!
— Только не для Гальвирдаса.
— Так он же плохой!
— Все равно жалко. Девять голов отрастил, а Наглис их все отсек. Хоть бы одну оставил. Ну чего он мог сделать плохого с одной головой? Жил бы себе потихоньку…
Метрах в двухстах от подножия дюн нам пришлось вылезти из машины и оставшийся путь проделать пешком. Издали сероватые навалы песка не казались такими высокими, но сейчас они производили внушительное, даже давящее впечатление. Неринга сказала, что под ними погребены целые деревни. Ближе к Ниде песчаные склоны были укреплены в шахматном порядке зелеными насаждениями.
— Иначе они поглотят Ниду, — пояснила Неринга. — Подымемся наверх?
Мы начали медленное восхождение. Песок утекал из-под ног. За спиной было чистое, гладкое зеркало Куршского залива. На нем чернело несколько лодчонок, они казались впаянными в мертвенно недвижную, белесую стихию, меньше всего похожую на воду. С высоты открылось море: живое, пенное, все в движении, в непокое, царство Гальвирдаса, не смирившееся с гибелью своего властелина. Тут я с удивлением обнаружил, что впервые мне некому будет передать мои новые впечатления. Они проржавеют и испортятся во мне, как вода в старой консервной банке.
Мы пошли вниз тем приятно проваливающимся шагом, каким можно спускаться лишь с песчаных круч. Немного жалко было, что высота, добытая с немалым трудом, теряется так легко. Навстречу нам попалась компания: молодая красноволосая женщина в темных очках, в красивой шляпе из тонкой светлой соломки, в сарафане, низко открывающем загорелую спину, старик с костяным белым черепом и бледным, без кровинки, лицом, взрослая девочка в шортах, с длинными, смуглыми ногами и двое молодых людей в джинсах и безрукавках. Старик ошалело и зло глянул на нас и крупным, косым шагом унесся ввысь за красноволосой женщиной. Он был великаньей породы, этот обесцвеченный, ученого вида старик, ему, видать, что ни день приходится побеждать Гальвирдаса, чтобы не лишиться молодой жены.
Мы проскочили сосновый перелесок, где белели треугольники туристских палаток, пустынную по обеденному часу Ниду и, пронизав светлый ливень, оказались возле деревянной дачи, повисшей над крутым обрывом. Внизу стекленел залив, лениво кружили разъевшиеся, жирные чайки, похожие на крылатых поросят; высокие сосны стряхивали на крышу дачи дождевые капли и сухие иглы. Сильно пахло щами.
— Это дача великого писателя Томаса Манна, — сказала Неринга. Я со стыдом чувствовал, что мне совсем нечего делать с этим новым и последним даром Неринги. Ни Будденброки, ни Ганс Касторп, ни Леверкюн, ни даже Феликс Круль, авантюрист, не имели отношения к некрасивому, но с некоторой претензией зданию под старыми, высоко оголенными соснами. Нечто подобное я чувствовал и прежде, при ознакомлении с жильем других великих людей, мне также не удавалось пробудить в себе волнение или хоть какую-нибудь печальную и высокую мысль. Но, пожалуй, никогда еще холод и отчужденность не достигали во мне такой чистой и безнадежной завершенности.
— А что тут теперь находится? — спросил я.
— Дом отдыха.
Я вспомнил, как тряслась голова старенькой Лотты, приехавшей на свидание с Гёте, как на спиритическом сеансе засверкала каска кузена Касторпа, вызванного из небытия, как громко хлопала дверь за горестно очаровательной мадам Шаша́ и как безудержно разрыдалась маленькая девочка в предощущении грядущих тайн, — все тщетно, мне не удавалось ощутить даже условного волнения. Неринга пристально смотрела на меня, ведь она показывала дачу не просто зеваке-туристу, а литератору, и ею владело смутное сознание значительности происходящего.