— Что такое?! — секретарь всплеснула руками, а потом вцепилась в плечи подруги и, тряся её, продолжила: — Да весь Нэро на ушах стоит! Обсуждают, что случилось ночью! Говорят, на вас накинулась стая вервольфов, парня из тех-обслуги сожрали заживо! Тебя не поранили? Как ты?
— Да тьфу на вас! Бред собачий! — Ботт вывернулась из захвата и потёрла плечи — синяки останутся, не иначе. — Ну, вы и… как на базаре, блин.
— Гурий уезжал к станции очень злой, а вернулся довольный, как мартовский кот, которому после совокупления ещё килограмм сметаны подали.
— Ну и аллегории у тебя, конечно… — Ботт покачала головой. — Никаких вервольфов там и в помине не было, успокойся. Все живы-здоровы, — Ботт вспомнила Марка. — Почти все… Мы не знаем, что с тем парнишкой, он пропал, но... Нужно жить надеждами и готовиться к худшему.
— Да уж…
— Ладно, я спешу! — Ботт вежливо отодвинула подругу в сторону.
Колотящее изнутри бешенство, вызванное собственной беспомощностью прошлой ночью, требовало немедленного выхода, поэтому девушка, игнорируя лифт, быстрыми широкими шагами направилась к лестнице. Кулаки непроизвольно сжимались, а губы шептали проклятия.
Давно её так не выводили из себя!
Через несколько пролётов показались заветные тяжёлые двери архива. Ботт остановилась перед ними, переводя дух. В боку закололо.
Потянувшись к массивному кольцу, сержант услышала голоса. Прислушалась. Один голос точно принадлежал архивариусу, а второй… девушка? Нет. Ребёнок!
Ботт была немного удивлена. Образ Максима, каким она запомнила его со времён обучения, несмотря на его умение заботиться о ком-то и скрытую доброту, никак не вязался с образом отца или воспитателя. Да и братьев и сестёр, которые могли спихнуть в выходные ребёнка на брата, у него не было.
Ботт снова прислушалась.
— Мастер, мастер!
— Да, Саймон, я тебя слушаю.
— Здесь написано, что в древности было много-много стран, а люди говорили на разных языках. Что значит «на разных языках»?
— Ну, то, что это было в древности — это ошибка. Всего лишь пару тысячелетий назад. А «на разных языках», это значит… хм, как бы объяснить, что бы ты понял? Ты понимаешь, что говорят птицы или, допустим, соседский пёс?
— Конечно нет, мастер! — в голосе ребёнка послышалась радость.
— Вот и те люди точно так же. Ни соседских собак, ни друг друга они не понимали. Хотя, в отличии собачьего лая могли выучить наречия друг друга.
— А то, что разных денег было всяких — тоже неправда?
— Нет, это правда. В музее даже остались некоторые монеты и купюры. Отведу тебя, когда у меня будет свободное время.
Ребёнок захлопал в ладоши.
Лина осторожно зашла внутрь. Тихо скрипнули тяжёлые двери. В нос тут же ударил запах бумаги и пыли. В помещении царила полутьма, только тусклый серый свет пробивался из маленького окошка.
— Эй, архивариус! — позвала Ботт севшим голосом.
Она здорово сбила дыхание, когда мчалась вверх по ступенькам и с непривычки заболели ноги.
— Не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова, — прозвучало из тени.
Голос был негромкий и приятный уху. Он приятно щекотал слух, обволакивал своей тягучестью и сладостью, как мёд.
Из тени выкатился человек в инвалидной коляске. Молодой мужчина с белыми, как снег волосами, заплетенными в тонкую косу, с молочной кожей и блёклыми глазами, как у дохлой рыбы. Одет в потёртые джинсы и простую рубашку.
— Здравствуй, Максим, — выдохнула Ботт, ещё не отдышавшись. Убаюкивающая атмосфера архива, тихий убаюкивающий голос архивариуса и пробежка по лестнице на адреналине вытягивали силы.
— Здравствуй. Воды? — предложил Максим.
— Да, пожалуй.
— Саймон, принеси гостье воды, — попросил архивариус куда-то в сторону.
— Сейчас, мастер, — из-за стеллажа выбежал смуглый мальчишка, лет восьми, не больше, и скрылся за другим стеллажом. Что-то звякнуло.
— Пройдём за стол, — пригласил Максим.
Ботт кратко кивнула и, взяв за ручки кресло, подвезла архивариуса к небольшому овальному столику, сама села на стоящий рядом табурет. Максим включил настольную лампу, отодвинул в сторону бумаги и книги.