Я столкнулся с ним в императорском дворце, куда зашел повидать Сенеку. Он напугал меня.
Чтобы угодить Нерону, но также и потому, что таковы были его природные склонности, его верования, характер сицилийского грека, его развращенная восточная душа, этот человек устраивал ночные оргии, во время которых предоставлял Нерону — и в опьянении пользовался сам — девственниц и эфебов, купленных в Азии, Египте, Лукании, чьи тела и таланты, утонченные или грубоватые, удивляли и восхищали императора, от восторга испускавшего крики, как счастливый ребенок.
Нерон любил Тигеллина как человека, щеголявшего бесстыдством, поскольку император считал, что никто не мог избегнуть порока, все стремятся к обладанию чужим телом, но мало тех, кто способен в этом признаться. В пьянстве и разврате Тигеллин был самым верным товарищем императора. Кроме того, он ненавидел сенат, Тразею Пета, старых сенаторов и этих философов, цеплявшихся за римские порядки, проповедовавших милосердие и умеренность. Сам же Тигеллин, напротив, хотел, чтобы для императора не было пределов, чтобы он мог решать за всех и пользоваться всем на радость себе, предаваться разврату и править, не гнушаясь и преступлениями. Но он был достаточно хитер, чтобы маскировать свои истинные взгляды ссылками на право и богов, а также на необходимость защищать императора от заговорщиков.
Я понимал это и представлял, что ждет Сенеку и меня.
Случилось худшее.
Сенека шел мне навстречу по аллее сада. Он шагал, согнувшись, как старый человек. Я бросился к нему. Он остановился. Седые волосы прилипли ко лбу и щекам. Его тога, испачканная и промокшая насквозь, висела тяжелыми складками.
— Гроза, — прошептал он.
Большую часть дня шел дождь, и дорожки были грязные. Земля под лавровыми деревьями была усеяна сорванной ветром листвой, цветами и сломанными ветками.
В нескольких словах Сенека рассказал мне, что вольноотпущенники императорского дворца не разрешили ему войти. Нерон не желал его видеть. Преторианцы окружили философа, вывели наружу и оставили под дождем. Его хотели унизить. Кто-то отослал его носилки, и Сенеке пришлось добираться домой пешком, переулками, по которым катились бурные потоки.
Рабы, носильщики, шумная и грубая чернь толкали его — одного из самых могущественных и пока еще самых богатых людей города.
Он показал мне тогу, мокрую и забрызганную грязью, летевшей из-под колес проезжавших повозок.
— Рим превратился в сточную канаву, — вздохнул он.
Нечистоты текли из дворца. Задвижки открыл Тигеллин, догадавшийся, что император не выносит более ни присутствия, ни вида человека, который был его учителем и советником, которого он провозглашал своим другом и который был свидетелем всей его жизни.
Псы Тигеллина и вожак его своры, доносчик Коссуциан Капитон, лаяли, осыпая учителя упреками и клеветой. Сенеку обвиняли в стремлении замарать безупречную репутацию императора и завладеть домами и земельными участками, стоившими дороже, чем те, которые принадлежали самому Нерону. Его упрекали, что он возражал против выступлений императора перед народом, а сам соперничал с ним, сочиняя свои книги и поэмы, выставляя напоказ свой талант. Вдобавок этот тайный враг императора жадно пользовался возможностями, которые предоставляла ему близость к власти. Он был богаче, чем пристало философу или просто честному гражданину. Чего он хотел? Организовать заговор против императора? О чем мечтал? О могуществе? Зачем собирал у себя дома поэтов, писателей, философов, сенаторов, которые были противниками новой политики?
Сенеке больше не было места возле императора, который пользовался покровительством богов и своих знаменитых предков, основателей империи.
Я пересказал Сенеке все эти разговоры, оскорбления, обвинения и поделился своими опасениями: убийцы, преторианцы, подходили все ближе. Я уже видел это — давно, в комнате Агриппины. Но может быть, Нерон собирается снова прибегнуть к услугам Лукусты?
Спокойствие Сенеки меня удивляло. Он напомнил, что не боится смерти, и с улыбкой добавил, что это пока лишь разведка, а не настоящий бой. На нашей стороне слишком много войск, чтобы противник решился напасть.
— Нерон и Тигеллин знают, что я не один, — заключил он.
Я думал, что Сенека находится во власти иллюзий. Однако я ошибался. Сенаторы, всадники и даже простые граждане пришли к его дому, чтобы выразить ему поддержку. Писатель Лукан, племянник Сенеки, которым Нерон восхищался, а потом порвал с ним — из ревности к его таланту, пришел сказать, что даже в среде аристократической молодежи деспотизм Нерона осуждают, не разделяя его планов создания восточной монархии. Рим — город не греческий, не азиатский, не египетский, управлять им не смог бы ни один Александр. Сенека должен сопротивляться, объединить всех, кто не приемлет жестокости, мании величия, сумасбродства Нерона. Кто отвергает разврат и шутовство императора, окруженного худшими из людей, находящегося под влиянием Поппеи, у которой в голове только Восток и замужество.