Нерону удалось подавить первую волну бунтов, но что будет завтра, если Октавии удастся, с помощью нового мужа, заявить претензии на императорский трон? Ведь еще Агриппина оказывала покровительство Октавии, когда угрожала Нерону.
Воспоминание об Агриппине, само это имя заставили Нерона содрогнуться. Ему показалось, что мать снова встала на его пути, что ее призрак, мучающий его по ночам, готов вселиться в эту женщину, которую необходимо срочно утопить в обвинениях, чтобы ее смерть всем показалась необходимой и справедливой.
К кому же обратиться, чтобы подготовить и оправдать преступление, если не к Аникету, все тому же префекту Мизенского флота, организатору убийства Агриппины, люди которого — капитан триремы Геркулей и центурион Обарит — покончили с его матерью ударами жезла и меча?
Видели, как Аникет вошел во дворец. Когда он вышел оттуда, на его лице была печать смерти. Стало известно, что Нерон предложил ему такой выбор: или он расстанется с жизнью, или поддержит такое обвинение против Октавии, которое позволит ее казнить. Он должен будет признаться, что был ее любовником. Она выбрала его потому, что он командовал флотом и был ей нужен, чтобы поднять бунт против императора. И во имя этой цели она — она сама! — решила избавиться от ребенка.
Какое теперь имело значение, что прежде Нерон обвинял жену в бесплодии? На Октавию надо было обрушить всю возможную клевету.
Аникет согласился исполнить поручение и выступил обвинителем Октавии. Он признал свою ошибку, но, добавлял он, отказаться от соблазна было трудно. Он глубоко раскаивался, молил у императора прощения, и Нерон сослал его на Сардинию.
Аникет исчез и был забыт! Но обвинение осталось.
Солдаты схватили Октавию и отвезли на остров Пандатерия, в Неаполитанском заливе. Отныне она была только телом, которому оставалось лишь перерезать горло, душой, терзаемой предсмертным страхом, которую никто — даже народ, выступавший в ее защиту, — не сможет спасти от убийц. Девятого июня ей вынесли смертный приговор.
Даже центурионы были тронуты несчастной судьбой молодой женщины. Октавия пыталась разжалобить палачей и повторяла, что она сестра Нерона, что у них общие предки. Агриппина, говорила она, никогда не допустила бы ее смерти. Это было так наивно.
Центурионы, присутствовавшие при последних мгновениях ее жизни, рассказывали об этом с таким волнением, как будто это было первое убийство, которое они видели.
Октавию связали и вскрыли ей вены на руках и ногах. Бедняжка, должно быть, испытывала смертный ужас, который вызвал спазм, замедливший течение крови. Тогда ее погрузили в горячую воду. И тепло убило Октавию.
Ее отрезанную голову привезли в Рим — Поппея хотела удостовериться в смерти соперницы, насмотреться в мертвые глаза, которые так никто и не закрыл.
Чернь оплакивала погибшую. А сенаторы постановили благодарить богов, взявших под свое покровительство государство и императора.
— Мать, сестра-супруга, брат, отчим, Бурр, Рубеллий Плавт, Сулла… — перечислял Сенека. — Почему он обходит нас? Нерон будет убивать тех, на кого ему укажет страх и его фантазии. Заранее составить список жертв невозможно. На кого-то укажет сам император, на других его приближенные, готовые на любые преступления, чтобы ему услужить.
Сколько дней осталось жить?
Такого вопроса Сенека не задавал себе никогда, но я был не настолько мудр. Когда я узнавал, что вольноотпущенник Паллас убит не потому, что представлял угрозу, а из-за своего богатства, на которое зарился Нерон, или что другой вольноотпущенник, Дорифор — один из самых страстных любовников императора, — отравлен, потому что воспротивился браку Нерона с Поппеей, или что Романа, обвинителя Сенеки, убили за то, что его слишком грубая клевета в конце концов обернулась против Нерона, мне начинало казаться, что смерть стала отныне властительницей Рима. И главной музой Нерона. И что меня она настигнет тоже.
Единственная надежда была на то, что прежде она поразит самого Нерона, который попадется в расставленную богами ловушку.
В этот год молния ударила в гимназию, построенную по приказу императора. Здание сгорело, а статуя Нерона, находившаяся внутри, расплавилась и превратилась в бесформенную бронзовую болванку. Было ли это знаком, предвещавшим смерть тирана?
Несколькими днями позже город Помпеи, последнее, что, после острова Пандатерия, могла видеть Октавия в конце своей жизни, был разрушен землетрясением. Возможно, это было предвестием мести богов?