Кроме того, он требовал построить галерею длиной более тысячи шагов, у входа в которую будет возвышаться колоссальная статуя императора, высотой в двадцать человек, вставших друг другу на плечи. Эту пирамиду из человеческих тел я видел, когда устанавливали бронзовое изваяние, достойное не императора, но бога.
— Статуя Антихриста! — повторял я слова, которые слышал от христиан, каждый раз вызывая иронию и даже гнев Сенеки.
— Нерон — дитя богов, сын Аполлона, его предками были боги. А что знаем мы об этом Христе, который якобы воскрес из мертвых? Скорее всего, он просто шарлатан, каких пруд пруди и в Иудее, и на всем Востоке. Нерон — римский император. Он рвется к славе с большей страстью и изобретательностью, чем кто бы то ни было до него. Он мечтает стать монархом, подобным царям Востока, деспотам, которые живут, как боги во плоти и крови.
Он заговорил тише.
— Да, это не то, чего хотелось бы мне. Я учил его милосердию, умеренности, уважению к сенату и нашим законам. Но разве Нерон первый, кто встает на путь тирании и правит, ссылая и убивая неугодных?
И учитель устало развел руками.
— Тирания — это порок, обычный для империи, — тихо сказал он. — Нерон всего лишь добавляет к нему искру своего безрассудства, своего таланта. Чтобы судить о его излишествах, надо сохранять чувство меры. Зачем ты слушаешь россказни сумасшедших о воскрешении какого-то иудейского колдуна! Как будто можно сравнивать владыку мира с распятым евреем! Да это же чистое безумие!
Но, несмотря на все предостережения Сенеки, я чувствовал, как меня одолевают сомнения. Слишком большое впечатление произвели на меня казнь христиан и муки одной из этих женщин, которую представили Диркой и отдали на растерзание сатирам, под видом искупительных жертвоприношений в честь Нерона, сына Аполлона.
Я отводил глаза, чтобы не видеть гигантского изваяния, которое, как шепнул мне поэт Марциал, «охраняет ненавистный вход в жилище жестокого царя».
В то же время мне казалось, что в душе моего учителя равнодушие постепенно сменяется презрением и отчаянием. Как мог он продолжать снисходительно относиться к Нерону, когда выяснилось, что в поисках денег, необходимых для строительства Domus aurea, император разорял Италию, ее города и провинции? По его приказу мародеры врывались в римские храмы, уносили золото и драгоценности, оставленные простыми гражданами в благодарность богам. Грабители, орудовавшие в Греции и Азии, забирали из храмов не только дары прихожан, но и статуи богов.
Эти кощунства совершались от имени императора Зла, от имени человека, провозгласившего себя наследником и певцом Греции и обиравшего ее, как разбойник с большой дороги.
Каждый раз, когда я начинал рассказывать Сенеке об этих злодеяниях, он закрывал лицо руками и повторял, качая головой: «Кощунство, кощунство!» В эти дни он мечтал уехать в Кампанию, в свое самое удаленное от Рима поместье, чтобы не слышать о том, чего не мог предотвратить.
Но для этого ему требовалось разрешение Нерона.
Учитель прочитал мне свое письмо, направленное императору, и я содрогнулся от стыда: в нем Сенека ссылался на ревматизм, вынуждавший поселиться вдали от столицы, в тишине и покое своего поместья. Он ждал от Нерона ответа.
И вот однажды, под вечер, к нему явился преторианец. Сенека должен оставаться в Риме, императору могут понадобиться советы философа.
— Какую же смерть он выбрал для меня? — шептал учитель.
Он заперся в своей комнате и питался только фруктами, которые сам рвал с деревьев, опасаясь, что мякоть других плодов можно было напитать отравой. Жажду он утолял из источников в своем саду.
— Я сам решу, когда и как умереть, — говорил он. — Я не хочу оставлять этот выбор Нерону.
Эти слова он произнес в присутствии Клеоника, слуги, который уже много лет служил ему. В благодарность за преданность и верную службу Сенека дал ему вольную.
Выслушав хозяина, Клеоник упал на колени, схватил его руку и открылся: Нерон приказал ему приготовить яд и отравить Сенеку.
— Беги из Рима, покинь Италию! — Учитель поднял слугу с колен. — Поезжай в Испанию, моя семья даст тебе убежище. Смени имя.
Однако Клеоник не послушался и через несколько дней его нашли с перерезанным горлом перед статуей Аполлона, где мы с Сенекой любили беседовать.
Таков теперь был Рим. Такова была империя.
В городе Пренест пытались совершить побег гладиаторы, и это дало пищу для разговоров о том, что готовится новое восстание рабов, подобное тому, что некогда поднял Спартак.
Несмотря на то что эти воспоминания наполняли меня ужасом, я почувствовал, как в моей душе пробиваются ростки надежды. Простой народ жаждал перемен, но в то же время боялся их.