— Ты не можешь пошевельнуться, — продолжал врач. — Стал твердый. Как камень.
Потом, посадив Нерона на стул, он поднес указательный палец к его глазам.
— Что это? — спросил он.
— Палец.
— Нет, это меч.
— Меч, — пролепетал император.
— Смотри, какой острый у него клинок. — И когда он притронулся пальцем ко лбу Нерона, тот вскрикнул.
Афиней взял его за руку.
— Видишь меня?
— Вижу.
Врач закутался в желтое покрывало.
— А сейчас?
— Не вижу.
Он удалился в темный угол комнаты. Красным мелом нарисовал на стене человеческую фигуру.
— Кто это? — спросил он.
— Человек.
— Смотри на него пристально. Что ты чувствуешь?
— Он уставился на меня.
— Теперь этот человек идет к тебе. Говорит: успокойся. Ты успокоился хоть немного?
— Да.
— Это слово, — и он шепнул ему на ухо: — «смерть», ты не должен больше произносить. Вместо него говори, — тут он опять шепнул на ухо: — «жизнь».
— Хорошо.
— Что пресекает жизнь? Отвечай.
— Жизнь, — после короткой паузы сказал император.
Некоторое время он стоял неподвижно, точно связанный, и покорно повиновался врачу, который чертил над его головой большие, широкие дуги. Но потом встревожился. Тогда Афиней стал быстро выводить магические знаки, и на его напряженном лице, особенно около бровей, задергались мускулы. Это была мучительная для обоих борьба. Врач еще раз атаковал Нерона, воздействуя силой и твердой волей, которой и раньше невозможно было противиться; он сковал, точно скрутил, больного, так что тот не мог пошевельнуться. Император всячески старался освободиться, разорвать узлы силы и петли воли, которыми опутал его врач, — он поднял руки и вытянул шею. Афиней не хотел верить, но вынужден был признать, что столкнулся с невиданной ранее силой; он даже побледнел, словно под действием гипноза. Его шатало, он едва стоял на ногах.
— Не могу, больше не могу, — раздраженно сказал он и выпустил из рук больного, которого с трудом держал в повиновении.
А Нерон, встав на ноги и указывая на рисунок, закричал как наяву:
— Это Британик!
— Кто? — спросил врач.
— Нарисованный человек, что глядит на меня, — Британик.
— Молчи! — приказал Афиней.
Он строго нахмурился. Взяв императора за руку, уложил на кровать.
— Сделай глубокий вдох через нос. Задержи дыхание. Считай до семи. Теперь сделай выдох. Медленно, очень медленно. Через рот.
Пока врач был рядом, Нерон кое-как владел собой. Но потом ему стало хуже. Поэтому Афиней счел необходимым воздействовать на него с помощью магии на расстоянии и приказал изготовить небольшие дощечки, а на них цветными буквами начертать изречения, пробуждающие спокойствие, кротость и силу.
На первой синей и желтой краской — их сочетание придавало спокойствие — было написано:
«Я очень спокоен».
Императору надо было, лежа на спине, смотреть на дощечку.
Потом рабы поднесли другую; несколько минут рассматривал ее больной.
Она сверкала цветами силы. Красные и синие буквы составляли греческое изречение:
«Все силы мои».
Затем фиолетовые и желтые буквы излучали чары красоты:
«Я великолепно пою».
Оранжевый цвет, чередуясь с зеленым, возбуждал веселье:
«Мне улыбается Аполлон».
И наконец следовали красные буквы, только красные. Испытанное, сильное, неотразимое средство внушения:
«Я великий поэт».
Император жадно смотрел на дощечку. Потом по предписанию врача много раз тихо повторял текст:
— Я великий поэт.
Когда раб хотел убрать дощечку, Нерон сказал:
— Погоди.
И читал, твердил без конца:
— Я великий поэт.
Это лечение дало лучшие результаты, чем предыдущее, но лишь на время. О том, чтобы писать или петь, не могло быть и речи. Такие методы воздействия развили в Нероне суеверие. Теперь все приобрело для него какой-то сокровенный смысл. Если он чихал, рабы бежали к солнечным часам посмотреть, прошел ли полдень, потому что чихать перед полуднем к добру, а после полудня не к добру. Он не выходил из дворца, если спотыкался на пороге или нога его зацеплялась за стул. Однажды утром с непокрытой головой примчался он в храм Кастора, прошептал что-то на ухо деревянному божеству, а потом, выбежав на улицу, ждал, что скажет первый встречный, надеясь таким образом получить ответ на свой вопрос. Он боялся кошек, почитал муравьев и пчел, а поскольку лев, по его мнению, приносил счастье, он приказал поставить возле своей кровати мраморного льва. Нерон прямо-таки помешался на предзнаменованиях. Сам не знал уже, что делать и говорить. Его неудержимо влекло совершать магические действа, насылавшие на него все новые и новые беды, а потом приходилось принимать противодействующие меры: целовать грязный камень или на глазах у людей становиться на колени перед собакой, чтобы отвести от себя несчастье.
— Прекращаю занятия магией, потому что она приносит больше вреда, чем пользы, — объявил он придворному врачу, известному методисту критянину Андромаху. — С тобой я вполне откровенен. Кто-то душит во мне песню. Вот в чем беда. Не дает голосу выйти из груди и сковывает поэтический дар. Избавь меня от этого.
— Дело простое, самое главное — режим питания, — сказал Андромах, поборник строгой диеты. — Что такое человек? Мясо и кровь. Ты есть то, чем питаешься. Будешь соблюдать диету и придерживаться моих советов — сделаю из тебя что угодно. Счастливого божественного артиста, каким ты был.
— Я высох, — пожаловался император, — высох и весь горю. Во мне неправильно циркулируют соки. Меня точит бесплодная боль, слезы никогда не выступают на глазах. Голос тусклый, слабый. Слышишь, как я мяукаю? Не могу ни петь, ни плакать. Чувства мои иссякли. Верни их мне.
— Так вот, слушай меня и следуй моим советам. Воздерживайся от фруктов, ибо от них грубеет голос. От яблок становится вялым. Не ешь их больше. Груши вредят груди, а это пагубно для певца. Не притрагивайся к ним. Ни в коем случае не прикасайся к абрикосам. От них покрывается слизью сердце, и ты лишишься способности чувствовать. Инжир, айву, дыни и финики ешь понемногу, а то сладкая лимфа сгустит твою кровь. Чувствовать себя будешь прекрасно, но ничего не создашь.
Нерон последовал советам Андромаха.
— Я толстый, — вскоре сказал он, похлопывая себя по округлившемуся животу, — а хочу быть худым, — и подумал о Британике.
С некоторых пор император растолстел, что явно портило его, так как роста он был ниже среднего, и небольшое брюшко, торчавшее, как у беременной женщины, колыхалось на жалких тощих ножках.
Его стали лечить от тучности. Он с радостью переносил все лишения и соблюдал строгую диету. Любимые кушанья приказал не подавать к столу, иногда целыми днями маковой росинки в рот не брал, лишь вечером выпивал глоток горячей воды. А если принимал участие в пире, потом, чтобы вызвать рвоту, щекотал пером глотку. Кроме того, постоянно держал на столе фиал со рвотным и отпивал по глотку во время еды. Затем врач назначил ему также клизмы, которые применяли египетские жрецы в подражание ибисам и аистам, длинными клювами очищающим себе желудок.
Нерон быстро худел. Но теперь он жаловался врачу, что тело его тает, грудная клетка опустилась. Тогда Андромах велел, чтобы исторгнуть голос, класть камни ему на грудь. Под их тяжестью император должен был лежать ежедневно по три часа.
По вечерам приходил Терпн, умело посвящавший его в тайны искусства.
— У тебя в лице ни кровинки, — сказал однажды учитель музыки, — поешь чего-нибудь.
— Нет. Давай заниматься.
Нерон ни за что не желал есть. В ожидании успеха наслаждался музыкой. Но глаза его слипались.
— Поспи немного, — посоветовал Терпн императору, который сидя клевал носом.
— Нет, разучим еще одну песню, — сказал Нерон и отпил глоток горячей воды. — Если задремлю, разбуди меня.
— Хорошо, император.
— Разбуди непременно. А если ошибусь, ударь по рукам, побей меня. Понял? Вот этой плеткой.
— Не придется.
— Делаю я успехи? — спросил он, глядя на Терпна усталым взглядом.