— Несомненно, но эта песня пока не ладится. Мизинец плохо гнется. И голос не льется плавно. Возьми кифару. Держи крепче. Повторяй за мной.
Терпн заиграл.
Деревянными пальцами Нерон ударял по струнам. Вдруг он выронил кифару.
— Кто это? — уставившись в одну точку, робко спросил он.
Не видя в комнате никого постороннего, Терпн недоуменно развел руками.
— Это ты? — теперь уже решительно заговорил Нерон. — Сядь прямо. Не отворачивай голову. — Потом умоляюще: — Почему молчишь? Хочешь сбить меня с толку? Я узнал тебя. Ну, выставь из темноты свое худенькое личико. Ведь и так тебя вижу. — Сочувственно: — Жаль мне тебя. Ты такой маленький. Я мог бы тебя растоптать.
Испуганный Терпн выпил чашу вина. А императора, отведя в спальню, оставил одного.
Нерон сидел возле кровати, сердито качая головой:
— Ничтожная тень! Ты никто, а я все.
Рабы за дверью прислушивались.
— Был бы ты сильный, как Геркулес, — со слезами твердил он прерывающимся голосом. — А ты слабый. Не справиться мне с тобой. — И после долгого молчания: — Почему все время поешь?
Он застонал, упав на пол. От ужаса волосы встали дыбом. Он снова видел перед собой брата.
— Британик, я люблю тебя! — кричал он. — А ты меня не любишь.
Он пошарил руками по полу. Схватив стоявшее поблизости блюдо, изо всех сил запустил им в стену.
— Тварь! — хрипел он. — Мерзкая тварь!
На минуту все в комнате замерло. Наступила тишина. Император встал, приказал внести лампы. Но спать ему не хотелось. Лежа в постели, он выпил рвотного и ждал его действия. Двое рабов поддерживали его покрытую испариной голову.
Потом на грудь ему положили камни, под тяжестью которых с трудом вырывались у него стоны и вздохи. Он сжал челюсти. Теперь лицо его стало мертвенно-бледным. Трогательным и страдальческим. Глаза мечтательными, очень усталыми.
Так в бодрствовании провел он ночь.
Глава тринадцатая
Убийство
Сколько можно страдать? Есть предел нашим силам. Страдание, разрастаясь, убивает само себя. Даже тот, кто отчаянно и безысходно бьется в муках, все же не теряет надежды, зная, что боль, став невыносимой, прекратится, выльется во что-то иное. Никто не способен страдать больше человека.
До рассвета промучился Нерон. Потом ему стало вдруг легче. Он перестал думать о жестоком, непреодолимом страхе, отбросил тягостный стыд, от которого искал исцеления, и мысли его обратились к другому.
Он сел в постели. Ему припомнилось, как во время прогулки по Риму он видел в убогом кабачке старуху Локусту, которая готовила из трав и ягод сильные, быстродействующие яды и тайно продавала их там. Многие умирали от ее снадобий, и Локусту заключили в тюрьму.
Затемно, когда все еще спали, император оделся. Вызвал трибуна Юлия Поллиона и приказал, чтобы старую отравительницу отпустили на свободу и она ждала его в своей лачуге. Отдал еще несколько распоряжений. Велел приготовить роскошный обед, на который пригласил государственных мужей, сенаторов и военных, поэтов и Британика.
Потом потихоньку покинул дворец. Было тихое светлое утро. На всем вокруг лежала печать задумчивости и усталости; люди невольно улыбались, наслаждаясь покоем. Виноградные гроздья спешили созреть перед сбором, вбирая в себя последние капельки зноя, и в преющих на солнце розоватых ягодах скапливался сладкий сок, тепловатое вино. Насколько хватало глаз, на небе не видно было ни облачка. Это было молчаливое торжество осени.
Нерон быстро шел к окраине города и уже пересекал горбатые улочки. Каждый камень, каждый дом знал он в том квартале, проведя в нем раньше немало времени. Здесь искал он забвения мыслям, которые не мог произнести вслух, сюда бежал от того, что увидел в императорской спальне, и жаждал любви, щедрой любви. Рим тогда казался ему Афинами, а сам он величайшим поэтом. С тех пор ничего не изменилось. Улицы остались прежними, да и сам он не изменился.
Щурясь от яркого света, смотрел он по сторонам, содрогаясь от того, что снова пришел сюда, на эти улочки; знакомые по прежним ночным вылазкам, они напоминали о его стихах, а стихи, в свою очередь, — об упоении, жгучих надеждах в начале пути. Он шел спотыкаясь, как пьяный. По краю рва росли терновник, белена, полынь. Нерон осторожно ощупал свой небритый подбородок, на котором тоже торчали острые колючки, безобразные рыжие волосы, — уже несколько дней он не брился.
Чтобы отделаться от преследовавшей его мысли, он громко закричал:
— За дело! Все очень просто. — И улыбнулся, настолько простым все казалось.
Теперь он помчался со всех ног. Добежал до лачуги, окруженной грязным двором со свинарниками.
Открыл дверь. Перед ним стояла маленькая сморщенная старушонка, он сразу узнал ее.
— Дай яду, — проговорил он, задыхаясь, точно больной.
Локуста протянула ему что-то.
— Нет, не верю тебе, — сказал Нерон. — Он старый, уже испортился. Приготовь свежий. Здесь, при мне.
Старуха принесла со двора корни и, достав из шкафа банку и бутылку, сварила немного кашицы.
— А этот хороший? — спросил император.
— Хороший!
— Смертельный? Он должен отправлять на тот свет. А то есть и слабые. Я знаю. От них только рвота, понос, а потом поправляются. Он убивает на месте?
— Да.
— Хочу убедиться.
Старуха загнала в лачугу свинью, заплывшую жиром. Смешав палкой отруби с ядом, дала свинье.
Нерон встал со стула. С волнением наблюдал за происходящим.
Свинья грязным пятачком потыкалась в корыто. С жадностью набросилась на отруби. Едва успела проглотить их, как растянулась на полу.
— Конец ей. — Старуха торжествующе ухмыльнулась.
— Нет, еще хрюкает, — сказал Нерон.
Чуть погодя свинья затихла.
Теперь император с недоверием склонился над ней. У свиньи вдруг дернулись ноги.
— Ой! — воскликнул Нерон и, словно увидев привидение, испуганно отшатнулся к стене.
На лбу у него проступил пот.
— Сдохла, — успокоила его Локуста.
Долго смотрели они на свинью. Она вытянулась, окаменела.
— Какая мерзость, — отплевываясь, оказал император; потом пнул ее ногой в брюхо. — Отвратительная, отвратительная. Конец тебе, конец, — добавил он с радостным смехом.
Он взял столько яда, что хватило бы и на стадо свиней. Дома, в кабинете, его ждал уже Зодик.
— Значит, в начале обеда? — спросил он.
— Нет, — покачал головой Нерон. — В конце. Пусть прежде поест.
В комнату впорхнул Фалам, придворный цирюльник, с гребешками и щетками в волосах, с бритвами и ножницами. С поклоном, пританцовывая, приблизился к императору, намылил ему щеки и стал брить. Сдерживая дыхание, потрогал кожу его около рта и носа, потом горячими щипцами завил светлые, волнистые волосы; при этом словоохотливый сицилиец непрерывно выкладывал сплетни с Форума об ораторах, борцах, женщинах. Нерон в ручном зеркале рассмотрел свое лицо со следами бессонницы. Потом пошел в ванную, помылся. Он хотел выглядеть свежим и молодым.
Когда Зодик пришел в западные покои дворца, в главную столовую, там уже собралось много гостей. Толпились сенаторы, с восхищением разглядывая этот чудо-зал, вращающийся днем и ночью благодаря скрытому в подвале механизму, любуясь инкрустированным слоновой костью потолком, где был изображен небосвод со всеми звездами. Они гадали, где какая звезда. Затем фонтан опрыскал гостей духами. Полководцы, Веспасиан, Руф, Скрибоний Прокул возлежали за столом. Они слушали командира преторианской гвардии Бурра, размахивавшего изувеченной рукой. Зодик поздоровался с сенаторами и военными, людьми, преданными императору, потом, пройдя по огромной столовой, направился в кухню, чтобы проследить за подачей вин.
Появилась разодетая, сверкающая нарядами, точно пава в солнечный день, Агриппина. На ней было богато расшитое серебром лиловое платье. «Превосходная мать», как называл ее сын, уже поседела. Чтобы выглядеть моложе, она искусно причесала и прикрыла вуалью побелевшие у висков кудри и увядшие губы подкрасила; возраст ее выдавала только дряблая полнота и большая, не прикрытая туникой грудь. Ее окружали рослые, крепкие юноши, все, как на подбор, светловолосые, синеглазые — солдаты германской центурии преторианской гвардии, приставленные охранять Агриппину, так как лишь им она доверяла. Рядом с этими великанами низкорослые латинские солдаты казались жалкими карликами.