Бубулька сопровождает Галлион, захудалый актеришка, любовник его жены и поклонник искусства Латин. Богача принимают с почетом. Все игроки встают, игра на минуту прекращается, и даже Ватиний поднимает свое равнодушное лицо.
Пройдоха Софокл, потомок трагика, тонко чувствующий, конечно, такого рода превратности фортуны, тотчас вскакивает с места и, взяв торговца шерстью под руку, ведет к игорному столу. Транион отпускает комплименты: как свежо и молодо выглядит Бубульк. Флор хвалит его перстни. Форнион, по своему обыкновению, смешит торговца, не скупясь на грубые шутки. Все наперебой приглашают его составить им партию. Мертвой хваткой вцепившись в Бубулька, игроки тянут его к столу, за которым сидит постоянная его свита льстецов и прихлебателей.
К этому столу жмется и Фабий, бедный писец, отец большого семейства, переписывающий официальные сообщения из «Акта диурна». Его обязанность следить за костями Бубулька и, если тот проиграет, вздыхать, а если выигрывает — улыбаться. Неудачливый подхалим, он ограничивается тем, что порой изрекает какую-нибудь глупость, и тогда Бубульк при всеобщем одобрении бьет его по спине. Поэтому Фабий не уходит. Ждет терпеливо, а потом в качестве вознаграждения получает золотой, на который можно поужинать. Бубульк отсыпает денежки, зная цену людям на рынке, степень милости к ним императора. Поэтому при подаянии придерживается строгой меры.
Тощий Крисп, торговец оливковым маслом, неуклюжий и робкий, — человек здесь новый. Желая стать придворным поставщиком, он лишь недавно начал вращаться в художественных кругах и настолько неосведомлен, что считает Зодика таким же большим писателем, как Сенека, а Траниона таким же замечательным актером, как Парис. Он счастлив, если кто-нибудь вступает с ним в разговор. И охотники находятся. Его тоже окружают бездельники, которые потихоньку выклянчивают у него в долг, и Крисп охотно ссужает их деньгами. Славный и жалкий, он напоминает ребенка, заблудившегося в роще любимцев муз.
Жизнь у актеров теперь совсем иная, чем прежде, когда они были рабами, которых ссылали, наказывали плетьми, и честный человек помыслить даже не мог выдать свою дочь замуж за актера. Почти все стали свободными гражданами. Законы прежних императоров, принятые для борьбы с изнеженностью нравов, отменены; наступили новые времена, и этот государственный художественный клуб с каждым днем все больше процветает. Эдилы, устроители игр, в интересах службы почти каждый вечер по нескольку часов проводят здесь среди знаменитостей, и ни один магистрат не упускает возможности показаться в «Обществе кифаредов», где после театра обычно ужинает император.
К вечеру во главе шумной ватаги появляются Зодик и Фанний. У них в школе кончились уроки. Мим Пилад, преподающий там танцы и фехтование, с изящными жестами порхает по залам. У него тоже много учеников, особенно среди сенаторов. Недавно Нерон на одном из праздников заставил сенаторов сражаться с гладиаторами, и, чтобы подготовиться к состязаниям, они закаляются, тренируют свои одряхлевшие мышцы.
У Зодика, учителя поэтики, и Фанния, преподающего декламацию и пение, авторитет исключительный. За ними толпой ходят почитатели, засыпающие их вопросами.
Лентул, мелкий землевладелец, решивший на старости лет изучить поэзию и заняться сочинением стихов, просит Зодика еще раз повторить то, что он объяснял на уроке. У Лентула утомленный вид. Он устал от бездны премудрости и, одолеваемый заботами о своей семье и поместье, едва слушает разглагольствования учителя. Несмотря на необыкновенное прилежание, успехов он не делает. Голова у него постоянно тяжелая.
— Мне усвоить хотя бы дактиль, — вздыхает он.
— Это проще простого. — И, ударяя большим пальцем по указательному, Зодик скандирует гекзаметр.
— Да, да, — тупо твердит Лентул, тоже ударяя пальцем по пальцу.
В зале полно шума и света. Любезный, как всегда, Крисп, сделав ставку в полмиллиона, проигрывает и встает обобранный дочиста, но все же с учтивой улыбкой. Бубульк пока еще держится.
Зодик и Фанний, не присоединившись к игрокам, беседуют, сидя в стороне у колонны.
— Едва справляюсь, — говорит Зодик. — Еще шестеро патрициев. Всё идут и идут.
— Я повысил плату за уроки, — говорит Фанний, — но сегодня снова столько народу набежало! Тренируются преимущественно старики.
— И успешно? — спрашивает Зодик.
— Не очень, — с бледной улыбкой на ехидных губах отвечает Фанний.
Оба пыжатся от богатства и почестей, однако всем недовольны.
Этих двух людей объединила зависть. И тот и другой завидовали чужой удаче, не одобряя ничего, что было во благо и утешение людям. Но и друг на друга смотрели с ненавистью, как голодные волки. Зодика бесило, что Фанний преуспевает, а Фанний страдал от успехов Зодика. Поэтому они постоянно держались вместе, опасаясь, как бы каждый из них в отдельности не пошел далеко, и зная, что, расставшись, тут же начнут обливать друг друга грязью. Так стали они Кастором и Поллуксом.
В прошлом на их долю выпало мало любви и ни капли признания. В юности Зодик слонялся по Форуму и свои чувствительные стишки о резвых барашках и воркующих горлицах читал всем подряд, но никто не желал его слушать, прохожие, смеясь, прогоняли неудачливого поэта. Этого не мог он забыть даже теперь, став приближенным императора. Желал несчастья всем, кто весел и доволен, и отплачивал злом тем, кто ничем его не обидел. Фанний прежде был рабом и таскал на спине камни; он сломал левую лопатку и от боли в раздробленной кости часто не спал по ночам. Что такое покой, он не знал. Захлебывался от радости, когда мог сказать или услышать о других какую-нибудь гадость. Эти два толстяка были бесконечно несчастны и подлы. Но в их глазах глубоко, под пеплом, еще теплилась прежняя тоска по любви; она разгоралась, когда их хвалили или проявляли хоть крупицу уважения к ним.
— Придет? — спросил Фанний.
— Откуда мне знать, — раздраженно ответил Зодик.
Они сидели приуныв.
Император по-прежнему занимал все мысли обоих друзей, хотя теперь почти не принимал их. Но они стыдились признаться в этом друг другу.
— Когда ты был у него? — допытывался Фанний.
— Недавно, — сказал Зодик, — я очень занят последнее время.
— Я тоже. К тому же у него каждый день спектакли.
— Да. А с Парисом всюду разгуливает, — с напускным пренебрежением заметил Зодик. — Выступал в театре Бальба. И Марцелла. Я видел его.
— Хорошо играл?
— Скверно, — засмеялся Зодик. — Смехотворное зрелище. Его не принимают всерьез. По существу он ничтожество.
— Ничтожество, — презрительно повторил басом Фанний, — Но мы из него кое-что сделали.
Желчь капала с их языков. Морщась, с отвращением глотали они ее.
Прощупывая друг дружку, выведывали то и это, скрывая, что лишились милости императора.
— Сегодня где он выступает? — спросил Фанний.
— В театре Помпея. Я не пошел, — скривив рот, ответил Зодик.
Появился Калликл, как всегда, с тремя женщинами: любовницей Бубулька Лолией, — богатый торговец, как говорили, держал ее только в угоду моде и нигде не бывал с ней, — и двумя египетскими гетерами, землистые личики которых были обрамлены иссиня-черными локонами и белоснежные зубы сверкали веселым блеском. Калликл церемонно принял от женщин вуали. Все благодушно приветствовали его приход, за что он отблагодарил широким жестом.
Несмотря на греческое имя, он был по происхождению латинянином, но, проведя молодость в Афинах, по привычкам, манере говорить стал настоящим греком и с бесконечным презрением относился к римскому государству с его солдатским духом, смеялся над грубыми варварскими обычаями римлян и отсутствием у них художественного вкуса. Он был тонкий, хрупкий. Редкие свои волосы, разделенные посредине аккуратным пробором, то и дело поправлял мизинцем. Носил старую фиолетовую тогу, но драпировался в нее важно, как настоящий патриций.
Многие принимали его за актера или писателя, хотя он не был ни тем, ни другим, а всем одновременно. Жизнь его не удалась, и благородное, печальное сознание ее бесцельности отражалось на затененном глубокими морщинами усталом лице с необыкновенно длинным висячим носом, словно оплакивающим несбывшиеся мечты. В глазах его, как у старой птицы, сгустилась горячая смоль.