— Какая красавица, я и не знал, что она такая красавица. Пальцы у нее изящные и бархатистые. — Он поднял мертвую руку. — И кожа упругая, совсем молодая. А плечи как у мужчины. И на одном вмятина. Сюда пришелся удар веслом. Ее изувечили. Глаза, — он заглянул ей в глаза, — злые... Аникет, почему молчишь?
— Что мне говорить?
— Да, ты не в состоянии понять, что здесь произошло. Вся трагедия семьи Атрея ничто по сравнению с этой. А я тут и все вижу.
Он отошел от кровати и, выпрямившись, продолжал изучать холодным пристальным взглядом мертвое тело.
— Споем, — сказал он и запел. — О, моя мать и мой отец, Клитемнестра — Агриппина и Агамемнон — Домиций, я ваш сын, сирота Орест, неистовый актер и дикий поэт; что могу я принести вам в жертву? Лишь песню и слезы. И бесконечное страдание. Мать дарит жизнь сыну, и сын дарит смерть своей матери. Теперь они в расчете. Ведь мать, как сказано в пасторали, вместе с жизнью вручает ему и смерть. Давайте покричим немного, ребятки, чтобы услышали глухие уши покойницы, и увидели ее слепые, объятые мраком глаза. Ступай в лоно Аида, покушавшаяся на меня, убийца, благодаря которой я расцвел и погиб. Ведь и я уже мертв. Я лишь призрак, пьющий кровь и таящийся в лунном свете. Тебя я не боюсь. Ты ужасна. Но я еще ужасней. Благословляю тебя, дорогая змея. А теперь я уйду. Стенающие скалы, рыдающие реки, мятежные огни, к вам я иду.
Он хотел выйти из комнаты, но в страхе отшатнулся.
— И они здесь? — испуганно воскликнул он.
Все так, как было уже однажды. У двери беззубые Фурии со старушечьими ртами. И Эринии. Седые, с кроваво-красными локонами. Они скорчились на пороге. Но не визжат, а хохочут.
— Запрещаю! Перестаньте смеяться! Пустите меня, волчицы. Трагедия, трагедия, трагедия, — хрипло проговорил он.
Солдаты затрубили в честь удаляющегося императора.
— Пусть не трубят, — раздраженно приказал он.
Когда Нерон приехал к себе, было еще темно. Он один вошел в дом.
Остановился посреди комнаты. Трубы продолжали звучать.
— Зачем трубят? — со стоном спросил он. Потом прибавил умоляюще, едва внятно: — Пусть не трубят.
Он хотел пройти к Поппее, которая спала в задней комнате, но заблудился в незнакомом доме и, споткнувшись где-то, упал. Остался лежать на полу. Не хотел подниматься. Сорвал с себя маску. Долго ощупывал в темноте теперь уже ничем не защищенное свое лицо.
Когда стало светать, к утру, его нашла Поппея: он сидел на полу, вытянув шею и устремив в пространство пристальный взгляд. Возле него валялась маска. Обеими руками поглаживал он пол.
— Что ты здесь делаешь? — робко спросила она.
Император хотел ответить, но не мог издать ни звука, язык его одеревенел. Он силился вспомнить что-то давно забытое. А пальцы продолжали шевелиться, двигаться, словно выводили буквы на полу.
Глава двадцать шестая
Урок политики
Не проявлявший прежде интереса к своим снам Нерон теперь часто видел сны, в сущности пустяковые, бессмысленные, но воспоминание о них преследовало его целыми днями.
Агриппина ему не снилась. Не являлась во сне. Из какой-то чепухи сплетались его сновидения, истинный смысл которых лишь он способен был постичь.
Статуя возле театра Помпея, сойдя с постамента, медленно зашагала, и на ее металлическом лбу выступили капли пота. В другой раз он брел где-то по темному коридору, из которого никак не мог выбраться.
Причиной этих кошмаров считал он близость моря, которое, как ему казалось, все еще помнило об Агриппине, поэтому, покинув дачу, он вместе с Поппеей вернулся в Рим. Там не искал он друзей и развлечений, застыв в неподвижности, в прострации, как душевнобольной, сидел на одном месте.
С Сенекой он был откровенен.
— Я убил мою мать, мою мать, — глядя на него широко раскрытыми глазами, медленно проговорил император.
Произнес с расстановкой, осмысленно, наслаждаясь своим покаянием.
Нерон еще в юности любил признаваться в подлых поступках, но никогда не случалось ему так клеймить себя.
При виде его Сенека ужаснулся. Вооруженный философией, он не мог равнодушно смотреть на страдания своего воспитанника, духовного сына, поэта, которого сам раньше толкнул на этот путь.
— Я вижу сны, — запинаясь, пробормотал император. — Постоянно вижу сны. Только бы прекратились они. И не видеть бы их, когда глаза закрыты. Но лишь, эти глаза могу я закрыть. А те, что видят сны, не могу. — И он содрогнулся от ужаса.
Сенека невольно сомкнул на минуту глаза, чтобы не видеть императора.
Он не допускал мысли, что можно попасть во власть сновидений, не хотел понять Нерона. Впрочем, оглядываясь и на свое прошлое, он приходил порой в растерянность, и живущий в его душе поэт повторял только что услышанные слова.
Он постарался вникнуть в суть явления.
— Рассмотрим факты, — сказал он с напускным равнодушием на лице.
Не слушая его, Нерон простонал:
— Я матереубийца.
Самым тяжким преступлением считалось в Риме матереубийство. Помпей вынес суровый закон, продолжавший быть в силе. Матереубийцу вместе с собакой, петухом, гадюкой и обезьяной сажали в кожаный мешок и бросали в море. Однажды Нерон сам видел такого преступника.
Приговоренного, облачив в коричневую тогу, повели к морю. На шее у него висел колокольчик, к ногам были привязаны деревянные подошвы, чтобы он не осквернял матери-земли, и ликторы стегали его лозами по обнаженным рукам и ногам.
Императора преследовала эта картина.
— Перестань, — махнул рукой Сенека, желая положить конец его мукам, — рассмотрим спокойно, что произошло.
— Я убил свою мать.
— Врага отечества, — решительно заявил Сенека. — Ты вовсе не убивал её. Она сама себя убила. Чужими руками совершила самоубийство. Зло изживает себя само. И нечего сетовать.
— Не понимаю.
— Никто не может отрицать, — продолжал учитель, — что она подстрекала против тебя сенат, поддерживая связь с недовольными, постоянно окружала себя свитой из них, покушалась на императорскую власть — твое неотъемлемое право. Эти факты все до единого доказаны.
— И все-таки это убийство, — запинаясь, проговорил Нерон.
— Убийство? — высоко подняв брови, переспросил Сенека. — Скажи лучше: защита государственных интересов, и тогда ты сможешь улыбаться. Не к лицу тебе бояться слова. Слова сами по себе всегда кошмарны, как пустые черепа. В них нет страстного биения жизни, горячей крови, а лишь это придает им смысл. Подумай только, что было бы, не случись этого. Она продолжала бы интриговать, армия бы раскололась, разразилась война, братоубийственная резня. Так разве это лучше? Признайся, мог бы ты чувствовать себя невинным, милостивым, если бы вместо одной жизни загубил много тысяч и Палатин, Капитолий покрылись бы грудами трупов?
— Говорят, после этого какая-то женщина родила змею и кровавый дождь лился с неба, — выведенный из раздумья, робко сказал Нерон.
— Бабьи сказки, — отмахнулся Сенека, занимавшийся также естественными науками, — женщина не может родить змею, и с неба никогда не льется кровь. Верь фактам, которые у тебя перед глазами. Они ужасны, но действуют успокоительней, чем такое наваждение.
Склонившись к Нерону, он зашептал ему на ухо:
— Не удивляет ли тебя, что с незапамятных времен никто не решался категорически утверждать, что убийство недопустимо? Некоторые философы, правда, пытаются обуздать наши страсти. Но и они не считают, что нужно умереть, подставив грудь разбойнику. Можно, защищаясь, убить разбойника, это, по их мнению, законная самозащита. Впрочем, они всегда оставляют какую-нибудь лазейку, благодаря которой убийство обретает свои древние святые права. Одни убивают во имя общественных интересов, другие во имя блага империи, некоторые — карая за преступление. Так или иначе, это признается необходимым. А мы, несовершенные люди, философы разных школ, видим, что неплохо бы обойтись без кровопролития, да нельзя, — ведь в человеке сочетаются противоречия, которые можно сгладить только мечом.
— А тихони?
— Это настоящие убийцы, поскольку они лицемеры и трусы. Не решаются признать, что они слабые люди, и делают из этого печальный, гибельный вывод. Они не затопчут жучка и оплакивают смерть птенчика. Но такое благо, как порядок, принимают, хотя он следствие постоянного убийства. Им-то хорошо. Пусть другие выполняют грязную работу, а они нос воротят, словно не для них она делается. Потому и держат палача, который обезвреживает убийц и разбойников. Во все времена переполнены были тюрьмы и стонали ни в чем не повинные. Я же всех считаю невинными, даже самого большого преступника, потому что сужу о нем, учитывая его жизненные условия, обстоятельства дела, и полагаю проступок его неизбежным, ведь иначе он не совершил бы его. А с точки зрения высокой философии думаю, преступников нет, судить их нельзя, я сам бы не мог, ни за что на свете, наверно, не взялся бы за это. Но та же высокая философия утверждает, что преступники на самом деле есть, надо стараться, чтобы они были, и надо судить их; да, к сожалению, вечно приходится страдать тем, кого люди объявляют преступниками, основываясь на факте случайного сговора, меняющемся вместе с эпохой. Это козлы отпущения, которые дают возможность другим жить спокойно.