— Ужасно, — сказал Нерон, устрашенный очевидностью этих доводов.
— Не ужасно, а лишь человечно, — строго обрушился на него Сенека. — Или будем считать человечное ужасным. Для истории не существует жестокости. Я вижу, мягкие, неспособные к действию правители, которые не могут усмирить бунтовщиков, причиняют обычно больше вреда, чем те, кто вовремя, быстро, решительно, как врачи, прибегают к кровопусканию. Фантазеры, проповедники кротости и туманного милосердия вечно оказываются преступниками, так как витают в облаках, верят в то, что, быть может, прекрасно, но в действительности обладает разрушительной силой. Камень не станет легче, если назову его пушинкой, и человек не станет лучше, если нареку его богом.
— Верно, — согласился император.
— Пока что мы убиваем, конечно, друг друга, — вздохнул Сенека. — Сильный пожирает слабого, как рыбы. Искусный гладиатор пронзает мечом неумелого, хороший поэт обрекает на молчание плохого. Пощады нет. И вечно так будет, может статься, и через тысячу лет. Не верю, что мы совершенствуемся, как утверждают некоторые философы. Первобытный человек ползал на четвереньках, я езжу на колеснице с огромной скоростью, так как мне известны уже колесо и ось. Но это еще не прогресс. Мы оба делаем одно и то же: передвигаемся. Был бы прогресс, если бы мы могли, проявив благоразумие, обуздать себя, свою душу, если бы два родных брата при дележе наследства не питали друг к другу ненависти из-за сотни сестерциев. Но человек, как мне кажется, никогда не будет на это способен.
— В чем истина? — жадно спросил Нерон.
— Истина? Да нет истины. То есть сколько людей, столько истин. У всякого своя. Нельзя ни одной отдать предпочтение, — все они противоречивы. Но из их множества можно создать блестящую, холодную, как мрамор, умную ложь, которую люди назовут истиной, и сделать это — твоя задача. Пойми, мы, философы, не знаем определенно, что такое добро и зло. Строчим об этом трактаты, наставляем читателей, чтобы их усмирить, а сами полны неуверенности. Ищем человека, действующего без раздумий, политического деятеля, смело совершающего смертоносные деяния, без которых люди убивали бы друг друга. Твори неизбежное зло, и ты станешь для всех величайшим благодетелем. У тебя полная свобода. Закона нет. Олицетворяй закон. И нет морали. Ты олицетворяешь мораль. От твоего вздоха зависит жизнь миллионов. Отбрось ничтожные сомнения. Выше всех ты, призванный властвовать. Но главное, не путай искусство с политикой, считающей беспристрастность не добродетелью, а пороком. Если я кричу, что страдаю от голода, а брюхо у меня битком набито, я могу быть хорошим поэтом, но плохим политиком. Бескорыстно занимаются политикой лишь глупые лицемеры, у них нет права на слово. А ты следуй только своим интересам и желаниям. Итак, иди по верному пути и считай правильным все, что хочешь делать.
Сенека увлекся. Словно озаренный мгновенной вспышкой мысли, он провел рукой по лбу.
— Император, император, перестань колебаться, я не узнаю тебя, — продолжал он. — То, о чем я тебе говорил, испокон веков инстинктивно понимали все политики. Пойди на Форум, посмотри на статуи государственных мужей, портреты императоров. Их морщинистые лица, впалые щеки, лбы со следами бессонницы, запечатленные в бронзе и мраморе, — все свидетельствует о том, что им, приобщенным к той же вере, была знакома безмерная подлость, жадность, продажность, трусость и нерешительность людей, и, однако, они создали из этого нечто божественное, бессмертное. Поэты знают небо. Но знают и землю со всей ее мерзостью и грязью.
Сенека был в ударе, он прибег к испытанным приемам ораторского искусства. Наставлявший Нерона при вступлении на поэтическое поприще, он теперь побуждал его перейти к действию, прививал вкус к тому, от чего раньше отвращал. Вел осторожно, шаг за шагом. Чувствовал, что избрал правильный путь, что слова его действуют. Император слушал внимательно. И Сенека решил предпринять еще одну атаку:
— Поэтому меня поражают твои терзания, делающие честь рабу, но не тебе. Кто убийца? Всякий живущий на свете. Вчера я прогуливался по Яникульскому холму. Вопреки обыкновению, отвлекся от своих мыслей, ибо закончил дневную работу и в голове моей царила приятная пустота. Беззаботно смотрел по сторонам. И вдруг вижу, несется повозка, а по дороге бредет беспомощная старуха, которая ничего не видит, не слышит. Я закричал, старуха отскочила, — так спас я ей жизнь. А когда я сочиняю нравственный трактат о добросердечии и кротости, — этим обычно в пути поглощены мои мысли, — я ни на что не обращаю внимания, и тогда старуха попала бы под колеса. Так что же, считать меня убийцей? Никто не ответит на мой вопрос. Все мы копошимся в одной сети. От жеста одного зависит жизнь и смерть другого, даже судьба страны. Если муха не сядет мне на нос, завтра разразится война. И если я не выпью сейчас глоток воды, через минуту загорится мой дом. Чрезмерно оберегая свою жизнь, мы скорей теряем ее. Это тем более относится к правителю. Затопчи в пыли свою совесть. Истинный правитель никогда не знал ее. Не бойся ничего. Ведь сейчас только совесть тебя мучает. Юлий Цезарь загубил больше невинных душ, чем какой-нибудь разбойник, сидящий теперь в темнице, а сам в палатке спокойно диктовал писцу свой труд о Галльской войне и после кровавых битв крепко спал. Презирая людей, которые, очевидно, и не заслуживают ничего другого, он успешно выдержал борьбу с жизнью. Эта величественная статуя, которая здесь перед тобой, с лавровым венком на лысой голове, умела пресмыкаться, льстить и лукавить, кланяться и молчать; будучи эдилом, Цезарь занимался строительством, потом бросил вызов сенату, участвовал в заговоре Катилины, но в последнюю минуту малодушно покинул в беде своих товарищей. Цицерон, защитник Цезаря, с трудом его спас. Если Цезаря схватили бы, он стал бы безымянной жертвой в списке казненных. А сколько лицемерия во всех его поступках! В изгнании он постиг, что такое власть и как ее захватить. Считая себя аристократом, потомком Венеры, он, чтобы прийти к власти, вступил в союз с народом. Не веря ни в одного бога, назначил себя верховным жрецом всех богов. Захватив Британию, золотом, данью побежденных, подкупил римлян. Ничтожное деяние — всегда злодейство, великое деяние — никогда. Итак, он совершил множество деяний, — не знаю, хорошие они или плохие, знаю только, огромные, — сметя в одну кучу людские разногласия, он воспользовался ими, чтобы вознестись на эту каменную глыбу, и его личность сегодня вызывает у нас не осуждение, а лишь изумление. Он не дал втоптать себя в грязь, хотя все только к тому и стремились; у него хватило сил для борьбы, ибо он видел перед собой цель, знал, что олицетворяет закон и мораль на земле он сам, невозбранно действующий вопреки закону и морали. Я говорю сейчас, о чем писать постыдился бы, но тут весь опыт моей долгой жизни. Передаю его тебе. Воспользуйся им. Учись выносить приговор и, руководствуясь мудростью, соблюдай меру. Стань Цезарем.
Сенека взял за руку сидевшего Нерона, и тот встал. Философу казалось, что он поставил императора на ноги.
— Другой возможности нет, — прибавил он. — Жить или умереть. Если не хочешь умирать — живи. Только тот, кто умер, добрый и хороший. Меньшей услуги не примут от нас наши ближние.
Нерон развеселился, в голове у него прояснилось. Слова утешения приободрили его.
Довольный, Сенека обнял своего воспитанника, который, как он видел, не родился ни артистом, ни политиком, так как в искусстве был жесток, как политик, а в политике чувствителен, как артист. Плохой писатель и плохой политик, думал он. Но в настоящую минуту и достигнутое было удачей.