— Спать хочется, — не вставая, пробормотал он.
Растянувшись на траве, он уснул, не обтерев грязного рта и не сняв с головы большой кожаной шляпы.
Среди благоуханных трав, дикого укропа, на завивающихся лозах покоилась его страшная голова. Солнце, прошив листву, высушило черные брызги на губах Нерона, ставших серыми; оно жгло ему шею, опаляло нос, но разбудить не могло. Непривычный к трудностям и уставший с дороги, он проспал крепким сном до самого вечера.
Лишь теперь узнал Фаон, что привело к нему императора. Сенат объявил Нерона врагом отечества, как матереубийцу приговорил к казни, и восставшие уже разыскивали его повсюду. Сюда он зашел ненадолго; погодя, при первой возможности, отправится дальше.
Но когда солнце приготовилось принести вечернюю жертву, мимо сада по Виа Салариа проскакало несколько всадников и потом еще больше их свернуло к вилле. Фаон боялся тоже попасть в беду, и Эпафродит решил разбудить императора.
Он дотронулся до плеча спящего. Нерон с трудом очнулся, зябко поеживаясь и щурясь.
— Где я? — захмелев от сна, спросил он.
При виде костюма возницы, меча на поясе он не узнал сам себя. Пробормотал, дрожа:
— Кто я? — И под взглядом Эпафродита продолжал: — Не понимаю, ничего не понимаю. — Он улыбнулся. — Кто сейчас говорит? Во мне говорит кто-то, я слышу его голос.
Фаону стало жаль его.
— Ах, это он говорит. Всегда он, — судорожно сжимая его руку, пролепетал Нерон. — Ты говоришь в моей груди и моими устами, а я не переношу твоего голоса и мыслей. Кто-то другой говорит во мне. Пусть замолчит. Замолчи. Сделайте что-нибудь. Вечно он...
Эпафродит и Спор подошли к нему поближе.
— Скажите, что все это значит? — с мольбой обратился к ним император. — Я уже ничего не понимаю. А ты, — он посмотрел на Фаона, — сожми мне руку, еще крепче. Чувствую, что ты человек. И это хорошо. В твоей руке пульсирует кровь, в глазах твоих, как и в моих, жизнь. Кто бы ты ни был, не покидай, не прогоняй меня никогда. Иначе мне конец. За тебя я буду цепляться. А если куда-нибудь убежишь, пришли ко мне на худой конец собаку, я буду держать ее за ухо, пока не умру. Пусть хоть она живет.
— Он бредит, — сказал Эпафродит.
— Ты человек, — продолжал Нерон, обращаясь к Фаону, — но хороший ли человек? Если счастлив, — значит, хороший. А если несчастлив, — значит, плохой, очень плохой. Знаешь, у меня часто болела голова, я метался в смятении, не знал, куда мне податься. Но разве я плохой из-за этого? — Слезы выступили у него на глазах, и, положив голову на плечо Фаону, он ухватился за его руку. — Боги недобрые. Я очень много страдал.
Эпафродит силой оторвал Нерона от вольноотпущенника, с трудом поставил его на ноги, сказав, что надо немедленно уйти отсюда, иначе всем им конец. В жарких лучах предзакатного солнца император, спотыкаясь, поплелся за секретарем. Но внезапно остановился.
— Ах, это ты? — отшатнувшись, насмешливо воскликнул он.
— Кто? — спросил Эпафродит.
Нерон молчал. Его светлые волосы встали дыбом. Грязные губы шевелились, точно он называл, перечислял, повторял про себя всех, кого видит, чьи лица и глаза проходят перед ним.
— Поппея ему мерещится, — шепнул Спор Эпафродиту.
— Нет, мать, — сказал секретарь.
Они снова спросили императора, но он не ответил.
— Сенека?
— Нет, не он. — Отрицательно покачав головой, Нерон замолчал надолго.
— Только он. Вечно, вечно. Ну, это ты? — тихо спросил он. — Опять мало. Я отдал тебе все, что у меня было; ты сам виноват. — Тут он попятился. — Гипсовое привидение, мальчик. Бледное лицо в синих пятнах. — И он с отвращением отвернулся.
— Британик ему мерещится, — сказал Эпафродит.
— Как я любил тебя, брат, — бормотал Нерон. — Ты виноват во всем. И в том, что теперь случилось. Ты был великий человек. Какой великий поэт...
Вдруг около виллы прозвучала военная труба.
Эпафродит, Спор и Фаон втолкнули Нерона в сарайчик.
— Это солдаты, — уверенно сказал секретарь.
— Рок, — громко, торжественно провозгласил император.
— Не кричи, иначе нас всех перебьют.
Нерон сел на козлы возле поленьев в прохладном сарае, пропитанном запахом опилок и стружек.
— Я умру, — вздохнул он.
Никто не возразил. Все этого ждали.
Он стал искать яд, но коробочка, спрятанная за пазухой, оказалась пуста.
— Похитили, и смерть мою похитили, — захныкал он, падая на колени. — Убейте меня.
Все трое отшатнулись. Никто не вызвался. Мысль убить этого человека, погубившего столько людей, показалась им чудовищной.
— Сделай же что-нибудь, — торопил его Фаон.
— Спор, милый, покажи пример, — взмолился Нерон, — пронзи себя мечом.
Мальчик испуганно спрятался за поленницей.
— Или хоть спой по-гречески погребальную песню.
— Надо торопиться, — убеждал его Фаон.
Тогда император лег на землю. Отстегнул меч, театральный меч с тупым клинком; приставил его к горлу.
— Я приступаю, — тусклым голосом проговорил он. — Земля, небо, прощаюсь с вами.
Он навалился на меч всей тяжестью тела, но клинок не вонзился в шею. Тогда секретарь из жалости надавил ему рукой на голову. Нерон взвизгнул разок, пронзительно, как свинья на бойне, потом кровь заклокотала у него в горле.
— Великий артист, — прохрипел он, и рот его наполнился кровью.
Меч вынули из горла. Император был уже мертв.
Он лежал лицом вверх. Фаон и Эпафродит долго смотрели на него в молчании, последовавшем за громким вскриком. Нерон больше не шевелился.
Глава тридцать третья
Плач
Спор вышел из сарая посмотреть, куда идут солдаты, но на дороге снова стало тихо, — они сбились, видно, со следа императора. Потом он выпил крепкого сладкого греческого вина.
Эпафродит и Фаон стояли возле мертвого Нерона.
— Надо ночью увезти его, чтобы никто не увидел, — сказал Фаон.
— Погляди на его лицо, — растроганно склонившись над покойным, заговорил Эпафродит, — какая жестокость даже после смерти. Челюсти крепко сжаты. И теперь он жаждет чего-то. Большего, чем прочие смертные. Лицо словно отражает его тайны. Как преображены, точно выжжены, обуглены все черты. Сейчас своеобразные и значительные. Мне кажется, он красив.
Помолчав и подумав, он прибавил значительно:
— Его можно принять за поэта.
— Он сказал «великий артист». Кого он имел в виду? — спросил Фаон.
— Может быть, Британика... А может, себя самого.
— Нерон был злой, ужасный человек, — заметил Фаон.
— Все поэты ужасные люди, — сказал Эпафродит. — Из них вырастает цветок — красота. Но корень цветка в сырой, кишащей червями земле.
— Он был несчастлив, — прибавил Фаон.
— Он был римлянин, — продолжал Эпафродит. — И то, что грек делал бы легко, тонко, естественно, варвар делал с кровавым потом, убийственной беспощадностью, пожертвовав собственной жизнью. Он испытал такое, что может лишь присниться. Подлинные поэты, несомненно, иные. Им грезится то, чего они не могут пережить. Но он с исключительной страстью и самоотречением жаждал стать поэтом, так что порой был великолепен, порой смешон. Поэтому такой конец и постиг его. В некотором отношении он был нравственным человеком.
— Нравственным? — ужаснулся хозяин.
— Да. Я наблюдал за ним ежедневно и сожалел, что он жертвует всем ради недостижимой цели. Он, например, отказался от жизни, дышал одним искусством. Но чего-то в нем не хватало. Самой малости, чтобы стать настоящим поэтом. Но эта малость очень существенна. Он не обрел ее. А дикая стихия, не находившая в нем естественного выхода, теперь прорвалась. И пришел ему конец.
— Сколько же лет ему было? — спросил Фаон.
— Минуло тридцать.
— Какой молодой! — с глубоким удивлением вздохнул Фаон.
— Скоро ему исполнилось бы тридцать один, — тоже с удивлением проговорил Эпафродит. — Тринадцать лет правил он, потомок Энея, Римской империей. Последний из рода Юлиев. Детей у него нет. Однако немало он прожил.
— Мог бы еще пожить, — сказал Фаон.
— Теперь бы в самую пору ему начать. И жить. И заниматься литературой. После всего, что было. Жадная, беспечная, изуродованная душа.