Повитуха приняла младенца и сноровисто укутала его в заранее приготовленные простыни.
Агриппина, словно пьяная, тупо смотрела перед собой.
Повитуха подняла новорожденного так, чтобы его увидела мать:
– Мальчик.
Младенец беззвучно открыл рот и, не открывая глаз, закачал головой.
Совершенно обессиленная, Агриппина хотела скорее перебраться из родильного кресла на кровать, но ее все еще связывала с младенцем толстая, похожая на перекрученный канат голубая пуповина.
Агриппина без слов махнула рукой. Повитуха все поняла и, наклонившись, перегрызла пуповину, по ее подбородку потекла струйка крови. Агриппину передернуло от этого зрелища, а потом она почувствовала, как из нее неожиданно что-то выскользнуло. Потянувшись вниз, она нащупала какую-то склизкую плоть. Теплый комок был цвета печени и, казалось, даже пульсировал. Агриппина в ужасе выпустила его из рук:
– Что это?
– Не волнуйся, дорогая, это всего лишь послед.
Повитуху забавляли молодые, не сведущие в такого рода делах женщины. Она ловко запеленала младенца, вытерла тряпкой лужицы крови, а Друзилла тем временем помогла сестре перебраться на кровать.
Измученная Агриппина лежала на спине, глядя в потолок, и даже не проявила неудовольствия, когда старушка осмотрела ее и с досадой цыкнула.
– Я могу наложить пару швов, – сказала повитуха, – подлатаю тебя, правда это будет больно. Но лучше сделать это, пока ты не уснула. Не сделаю сейчас, моча может… В общем, я знавала женщин, которые после такого перестали привлекать своих мужей.
Агриппина вспомнила, как совсем недавно злилась на повитуху, хотя тогда эта женщина казалась ей куда более ласковой, чем сейчас.
– Делай, что нужно. Где мой сын?
Спрашивая о сыне, она словно пробовала каждое слово на вкус, ведь после девяти бесплодных лет супружества она уже не думала, что когда-нибудь произнесет их вслух. Сейчас ее вопрос прозвучал вполне естественно.
Друзилла передала ей спеленатого младенца, но на мгновение замерла, и Агриппина успела заметить, как в глазах сестры вспыхнула искорка зависти.
Агриппина посмотрела на ребенка. Личико его было красным и распухшим, как будто он, пока появлялся на свет, натерпелся не меньше матери.
Повитуха подложила под бедра Агриппины подушку и уверенно достала из кожаного мешочка иглу.
Молодая женщина стиснула зубы. Игла вонзилась в ее плоть, и повитуха принялась быстро и умело зашивать разрыв петлеобразными стежками.
Ребенок начал сучить ножками и зашмыгал носом.
– Дай ему грудь, – сказала Друзилла.
Заметив слезы в глазах сестры, Агриппина молча сжала ее руку в своей, чтобы приободрить. Их обеих считали бесплодной ветвью. Но если одна смогла дать жизнь отпрыску, то и у другой еще оставался шанс родить сына.
Сестры встретились взглядом. Друзилла кивнула и взяла себя в руки. А посмотрев на то, чем была занята повитуха, она побледнела и сразу отвернулась.
Острая боль вывела Агриппину из оцепенения, которое служило ей своего рода защитой. Агриппина поморщилась и прижала личико младенца к своей груди. У нее не было никакого опыта кормления новорожденных, и она не была уверена, что все делает правильно, но ребенок сразу нашел сосок и принялся жадно сосать. Глаза его приоткрылись, одна ручонка выпросталась из пеленок, и Агриппина невольно им залюбовалась.
– Он само совершенство, – сказала она.
За дверьми послышался грохот и крики. Агриппина сразу узнала голос того, кто раздавал приказы рабам и требовал, чтобы ему немедленно ответили, где его жена. Гней был просто не способен действовать тихо и спокойно. Он шел по жизни, изрыгая проклятия, с ноги открывал двери, зачастую просто их выбивал, как будто был недоволен тем, что мир не желает пошевеливаться, подчиняясь его воле.
Агриппина поняла, что муж вернулся, и это порождало страх, который мог погасить ее радость обретенного материнства.
Если Гней вернулся, значит Сеян не привлек его к суду и не взял под арест… то есть у мужа сдали нервы, и он просто всех поубивал.
Вместе с Гнеем в комнату ворвались запахи дождя и мокрой земли. Он был в той же одежде, что и накануне, только теперь вымок до нитки. Гней быстро оценил обстановку, а повитуха, взвизгнув, закрыла собой нижнюю половину тела его жены. Все это могло бы вызвать у Агриппины улыбку, но сейчас ей было не до смеха. А вот Гней, ее муж, стоял посреди комнаты и широко улыбался.
– Да тут, как посмотрю, самое настоящее поле боя, – возвысив голос, сказал он. – Ты, надеюсь, одержала победу.
Затем он кивнул сестре жены и поприветствовал ее самым сдержанным образом, то есть просто назвал по имени: