Агриппина увидела пустоту в глазах мужа – и напряжение, которое не отпускало ее все эти дни, ослабло, словно внутри разжался кулак. Слава Марсу, вся его злоба ушла. Личная буря Гнея вымотала его, опустошила, и, когда миновала, он стал даже мягче, чем обычно.
Агриппина знала, что такие дни в их браке – большая редкость, но все равно ухватилась за представившуюся возможность.
– Гней, гонец из Рима ожидает, когда ты его примешь. Он прибыл два дня назад.
– Что? Почему ты не пришла и не сказала мне о нем?
– Я пыталась, и не раз. Ты что, не помнишь?
Гней покачал головой, но при этом избегал смотреть на Агриппину, то есть определенно испытывал чувство вины. Для состояния, из которого он только что вышел, у Гнея было много названий, например «мой черный волк» или «черная волна». Оказавшись во власти этого состояния, он терял счет времени, да и вообще связь с реальностью.
Агриппина спросила себя: если бы у нее были свои «черные волки», стала бы она сопротивляться им с бо́льшим упорством, чем муж – своим?
Гней, то есть Барбо, едва почуяв приближение этого волка, ретировался в свои покои и отсиживался там, ожидая его ухода, сколько бы времени это ни занимало. Можно было даже подумать, что ему просто-напросто… лень сопротивляться.
– Если происходит что-то важное, ты обязана мне сообщить! Где сейчас этот гонец?
– Он сказал, что должен дождаться твоего ответа, поэтому я отвела ему комнату у внешних ворот рядом с конюшнями. Он и сейчас там.
Гней услышал нотки раздражения в ее голосе… хотя, возможно, ему показалось. Он прошел в комнату и навис над кормилицей с Луцием на руках. Гней всегда безошибочно чуял, в чем слабость других людей, и умел пользоваться этим своим даром. Вот и сейчас он понимал, что его ярость и сила пугают жену и, хотя он всего лишь стоит в шаге от Луция, у нее от страха волосы на затылке шевелятся.
Кормилица тоже чувствовала на себе его пристальный взгляд, но продолжала кормить ребенка и даже голову не подняла, лишь бы не увидеть мужчину, который пялился на ее налитую молоком грудь.
– Ну, если он прождал два дня, пусть подождет еще немного, пока я позавтракаю. С чем бы он ни прибыл, ты же не хочешь, чтобы я узнал об этом на голодный желудок? – Гней хлопнул в ладоши перед лицом Агриппины, и она вздрогнула от неожиданности. – Ну? Мне что, выпрашивать еду, будто я какой-то уличный мальчишка? Поднимай кухню, жена! Я буду яйца и свинину с розмарином, если она еще осталась.
– Боюсь, твоему другу Квинту достался последний кусок, – ответила Агриппина.
Он услышал в голосе жены скрытый упрек и недовольно нахмурился:
– Тогда пусть подадут что есть. Мне надо унять желудок перед встречей с внешним миром. Но сначала приму ванну. Когда закончу, все должно быть готово.
Гней вышел из комнаты, и, как это всегда бывало, после его ухода все задышали глубже и спокойнее. Агриппина разжала пальцы – оказывается, она все это время стояла с крепко стиснутыми кулаками.
Луций наелся и принялся сучить ножками.
Агриппина взяла его у кормилицы и, поправляя сверток, сморщила нос:
– Поменяй ему пеленки, а потом уложи спать. Хотела бы я, чтобы с его отцом все было так же просто.
Кормилица, убирая грудь, хмыкнула в ответ, но Агриппина не стала обращать на нее внимания. Она смотрела в сторону конюшен, где гонец из Рима все еще ожидал ее мужа. Он отказался отвечать на любые ее вопросы, и поэтому она уже вторые сутки не находила себе места от волнения. Только хозяин дома мог узнать, с чем прибыл гонец, и она молила Юнону, богиню всех матерей, чтобы им не пришлось слишком дорого заплатить за все бесчинства Гнея и за его леность.
Тиберий, опершись на трость, стоял у высокого окна с видом на Рим. Врач, как и все другие врачи до него, осматривал императора с легкостью, какая может связывать знакомых накоротке людей. Тиберий ненавидел этот их подход. Он считал, что тело предназначено для того, чтобы его вожделели или ласкали, а не тыкали в него пальцами, как в кусок мяса или мрамора.
Осмотр иудей проводил самым тщательным образом. Казалось, его совсем не пугает то, что император при каждом его прикосновении ворчит и постанывает, как будто претерпевает надругательство над своей особой.
Этого врача Тиберию порекомендовал сенатор, который был старше императора. Он согласился, рассудив, что дожить до таких лет можно, только имея в своем распоряжении действительно хорошего врача.
– Ты уверен? – спросил после осмотра Тиберий.
Эхуд Бен-Гидеон был храбрым человеком. Он наверняка знал, что эти новости могут стоить ему жизни, то есть его могут убить только ради того, чтобы слухи о болезни императора не расползлись по городу. Любой император, которому врач сообщил, что жить тому осталось недолго, может запросто лишить этого врача жизни.