– Если бежишь, – сказала Агриппина, – Сеян убьет ребенка, которого я ношу под сердцем. Твоего ребенка.
Гней сверху вниз посмотрел на жену. Она, обхватив рукой живот, стояла у него на пути. За девять лет супружества Агриппина ни разу не обнимала мужа так крепко, как себя сейчас. Даже в этот момент она манипулировала им. Она знала, что Гней горд тем, что прослыл храбрецом, а звание труса считает самым позорным для мужчины. Он не сможет бежать, но, видят боги, худшей жертвой из всех для него было отдать свою жизнь за такую женщину, как она.
Резко выдохнув, Гней цепко ухватил поводья, четверка тихо заржала и начала гарцевать. Железные подковы стучали по камням, и цокот копыт напоминал лязг клинков. Гней выпрямился, легко удерживая равновесие. Он прекрасно чувствовал свою силу.
– Что ты решил? – настойчиво спросила Агриппина. – Что будешь делать?
Он тряхнул головой, как будто так мог избавиться от звука ее голоса.
Если бы он взял в жены другую, его бы здесь не было, его бы не призвали в Рим по ложным обвинениям. Если бы она не носила его ребенка, он мог бы с ней развестись. Но теперь они связаны так, что связь эту не разрубить самым острым мечом. Гней поймал себя на мысли, что в нем теплится надежда на то, что ребенок родится мертвым и тогда он обретет свободу.
Гней был в ярости и в то же время давился от отвращения к самому себе. Он мастерски развернул колесницу. И он знал, что Агриппина наблюдает за ним: смотрит, куда он направится: на север, в Рим… или на юг, к бесчестию и жизни без жены и ребенка.
Ни разу не оглянувшись, Гней выехал за ворота. Дождь внезапно усилился, одежда в одно мгновение вымокла до нитки, светлые волосы прилипли к голове.
Он не видел, как красная струйка поползла по ногам Агриппины, как на земле кровь его жены, смешавшись с дождевой водой, стала розовой.
Что-то внутри нее надорвалось, когда она упала. Боль усиливалась, но она смотрела мужу вслед и понимала, что не может уйти. Ее судьба была в его руках, как и судьба ребенка, который, подобно опухоли, рос в ее чреве. И вопреки всей злобе и глупости мужа, она была почти уверена в том, какой путь он выберет. Но отсутствие полной уверенности вибрировало в ее сердце, будто железная заноза.
Выехав на дорогу, Гней натянул поводья и зарычал на свою четверку. Лошади заржали, колесница понеслась, словно выпущенная из лука стрела.
Подковы выбивали искры из брусчатки.
Гней помчался в Рим.
Агриппина, вскрикнув, повалилась на землю. Муж не мог услышать этого, его не было рядом, чтобы нежно, до мурашек по коже, взять ее на руки. На крик выбежали из дома рабы. Одни укрыли госпожу одеялами, другие помогли ей подняться, третьи стали звать врача.
– Приведите повитуху, – просипела Агриппина. – Я сейчас рожу.
У нее начались схватки, в этом она не сомневалась.
Над головой снова и снова сверкали молнии. Раздался такой оглушительный гром, что от его раскатов слуги едва не подпрыгнули на месте. Агриппина молила богов о том, чтобы у Гнея хватило сил поступить так, как велит честь. Дальнейшее было не в ее власти.
Роженицу проводили в дом, где ей предстояло принять приговор судьбы.
Ливень хлестал по дороге, а квадрига неслась вперед. Вспышки молний расчерчивали небо ярко-белыми линиями. Гней кожей чувствовал вибрации беспрерывных громовых раскатов.
Гнать изо всех сил по мощеной дороге в такой ливень рискованно. Гней прекрасно понимал, что, если колесница перевернется, шансов выжить у него почти не останется. К счастью, дорога была свободна. Гней был совсем один в этом погруженном в безумие мире. Он видел, как вздымаются бока лошадей его квадриги, и явственно чувствовал каждый толчок своего сердца.
Он балансировал на крашеном полу маленькой колесницы, а его лошади мчались сквозь неестественные для этого времени суток сумерки. Каждая из четверки заражала других своим страхом. Бежали они так, будто их преследуют оскалившиеся львы с выпученными глазами и мордами, забрызганными белой, как морская пена, слюной.
То тут, то там вдоль обочины он видел сбившиеся в стайки семейства путников. Они таращились на безумца, который несся сквозь грозу на колеснице, запряженной четверкой лошадей. Гней мельком замечал, как вспыхивали искры страха в их глазах, но даже не думал замедлить ход. Он любил рисковать и не боялся смерти.
Разве он когда-нибудь бежал с поля боя? Пытался ли хоть раз уклониться от схватки с кем бы то ни было? Для того, кто мчится навстречу гибели, сладок каждый глоток воздуха. Гней не чувствовал ни печали на душе, ни боли в своих стареющих суставах. Все страхи и тревоги остались позади… Он снова был молод. Он летел как стрела, не помня себя от восторга.