Он держал себя надменно, словно никого вокруг себя не замечал. Целыми месяцами он не встречал Поппеи; наконец — не смог более совладать с собой. Игра воображения его больше не удовлетворяла. Он, которого стыдливая любовь наполняла страхом и заставляла, дрожа, избегать встреч с ней — на сей раз, незваный, явился во дворец.
Стражники, знавшие его, свободно его пропустили.
В ближайших покоях никого не было. Растерянно и грустно побрел он дальше. Он сам не знал своих намерений.
Он остановился в зале, где он когда-то, в присутствии Нерона, говорил с Поппеей. Каждый предмет оживлял в нем воспоминания этих минувших дней. Словно в поисках чего-то он стал переходить из одного покоя в другой. Наконец, достиг опочивальни, где Поппея обычно отдыхала.
Он на мгновение остановился; затем опустился перед ее постелью и горько зарыдал, словно у могилы своей возлюбленной. Все, что так долго накипало в его душе, вдруг вылилось в горячем потоке слез. Дорифор оставался на коленях без цели и без надежды.
Уже начинали спускаться тени. Смеркалось.
Вечером, войдя в опочивальню Поппеи, Нерон застал его около ложа.
Его гнев был короток, как вспышка молнии. Через мгновение два раба уже схватили юношу.
— Вот, — сказал Нерон невольникам с повелительным жестом.
Рабы дали что-то своему пленнику. Дорифор понял, поднес поданный ему яд к устам и жадно проглотил свою смерть. Он тотчас же упал у самой постели. Нерон привел Поппею.
— Кто это? — спросил он ее, улыбаясь.
— Не знаю. Какой-то юноша.
— Ты с ним незнакома?
— Нет.
— Вспомни.
— Ах, да! — что-то смутно промелькнуло в ее сознании, — это писец, который переписывал твои стихи. Я, кажется, с ним однажды разговаривала… в саду…
Она посмотрела на умершего. Взметенные кудри оттеняли молодой лоб.
Поппея внезапно прозрела. Она постигла то, чего Дорифор никогда не выразил словами.
— За что? — спросила она Нерона.
— Он самовольно сюда вошел.
— Бедный мальчик! — и в голосе Поппеи послышалось искреннее сожаление. Она с отвращением отвернулась от Нерона. Впервые он стал ей противен. До сих пор она его только презирала.
— Мне жаль его…
В ее словах звучала безутешность, которая передалась Нерону. Он хотел обнять Поппею, но она отстранилась и понурила голову.
Позже она много думала о Дорифоре.
Нерон чувствовал, что поступил опрометчиво и лишь нагрузил на себя лишнюю тяжесть. Случись это позже, он пощадил бы юношу.
— Впрочем, он дерзко поступил, — убеждал себя Нерон для собственного успокоения…
И вернулся к своим коням и колесницам.
Но успех стал изменять ему, и его постигали всякие неудачи: он плохо правил конями; однажды колесница его перевернулась; он разбил себе лоб и его освистали.
От соперничества других он отделывался весьма просто: повелительным жестом он останавливал гонки и провозглашал себя победителем.
Однажды он вернулся в мрачном настроении. Он последним подъехал к цели и судьи состязания при всем желании не смогли поставить его на первое место.
С отчаяния и гнева он велел снести все статуи победителей, украшавшие цирк.
Поппея в этот день упрекнула его за его постоянное отсутствие из дворца. Нерон не удостоил ее ответом и раздраженно ударил бичом по столу.
— Брось это, — настаивала Поппея. — Затея эта не для тебя.
Со скучающим видом она добавила:
— Тебя постоянно побеждают! Тебя! — отчеканила она, пренебрежительно кривя губы. — Это просто унизительно. Все над тобой смеются.
Нерон думал, что Поппея шутит и сейчас же возьмет свои слова обратно.
Но она лишь подкрепила их:
— Да! Все тебя высмеивают! — И она презрительно посмотрела на императора, сидевшего перед ней в наряде возницы и в доходившей ему до бедер обуви, подбитой железом. В руке у него был бич.
Она долго хохотала над его видом.
В отместку император перешел в наступление.
— Ты плакала?
— Нет.
— Но тебе грустно, — и он заглянул ей в лицо, — ты все думаешь о Дорифоре…
— Я? Ты заблуждаешься! Его больше нет в живых! Можешь быть спокоен.
Поппея была теперь всесильна. Она опять чувствовала рядом с собой невидимого союзника, мертвого Дорифора. Он протягивал ей на помощь руку, как когда-то мертвый поэт Британник.
Нерон метался между этими двумя призраками. Его обуял такой страх, что он перестал бывать в обществе. Во всяком человеке он усматривал шпиона, поставленного его тайным врагом. Он готов был сдаться, лишь бы его оставили в покое. Ему мерещилось, что за ним крадутся подозрительные личности. Он останавливался и с почти сладострастным содроганием ждал, чтобы они схватили его железными перстами и поволокли навстречу неизбежному. Но прохожие незлобиво брели мимо него.