— Что, чёрт возьми, там происходит? — бормочет он, подходя к входу в палатку, слегка приподнимает полог — и тут же отшатывается.
— Нам предстоит разобраться не только с Богом Боли, — тихо говорит он. Прорицатель заканчивает исцелять Оли и встаёт позади Атласа, на секунду выглядывая наружу.
— Скажи, что ты вернул её, Крукс. Мы не можем оставаться здесь долго, — говорит Атлас, лишь слегка запинаясь на имени Уз Бога.
Ответа нет, но Крукс плавно поднимается — Оли в его руках кажется такой маленькой и хрупкой. Корвус бьётся о края моего сознания, требуя выпустить его, но я отчаянно удерживаю контроль. Мне нужно сначала увидеть, как она очнётся. Мне нужно знать, что это не было ошибкой.
Её глаза остаются закрытыми, но грудь мерно поднимается и опускается — дыхание ровное, словно она просто наслаждается крепким ночным сном.
Мой взгляд снова обращается к Богу Боли: в её взгляде, устремлённом на меня, сквозит отвращение и ненависть.
Мне всё равно, что думает этот носитель божественных Уз.
Прорицатель подходит туда, где Крукс теперь прижимает Оли к груди и нежно покачивает её — их кожа светится. Он позволяет ей подпитываться его силой, вливая её через прикосновение, чтобы наполнить её внутренний источник и вернуть к жизни.
Я готов взять верх в тот момент, когда ей это понадобится.
Крукс явно недоволен происходящим: кожа на его руках чернеет, пока он черпает из собственного источника силы. Он на грани потери контроля — и готов уничтожить всю Пустошь в порыве своей Одарённой ярости.
Сопротивление даже не представляет, что они выпустили на волю.
Я смотрю на Бога Боли, наблюдая, как безумие корчится под её кожей:
— Ты должна была понять, когда она вернула меня к жизни, что для тебя всё кончено.
Она рычит на меня — слишком взбешённая, чтобы играть в эти игры разума, — но всё равно продолжает пытаться:
— Ты говоришь так, будто она не возвращала тебя к жизни раньше. Всё то же самое, вечно увиваешься вокруг остальных, как жалкая сучка в течке. Ты мог бы быть куда большим.
Я пожимаю плечами, сохраняя вид полного спокойствия, хотя внутри у меня всё сжимается от тревоги из‑за бессознательного состояния Олеандр:
— Зачем мне хотеть быть чем‑то большим, если у меня нет её?
Она сплёвывает на землю между нами:
— Отвратительно.
— И всё же один из нас сегодня умрёт, а другой выйдет отсюда целым и невредимым — с полной Группой Привязанных и долгой жизнью впереди для всех нас. Расскажи мне ещё раз, какие мы слабые, — говорю я с насмешкой.
Бэссинджер бросает на меня усмешку через плечо — но она тут же сползает с его лица, словно он только что осознал, с кем разделил эту шутку.
Меня это особо не волнует. Меня волнуют детали — и то, как я могу использовать их здесь, чтобы по‑настоящему продлить страдания этой Богосвязанной.
Я хочу, чтобы она кричала.
— Сколько раз ты убивала своих Связанных? — спрашиваю я, поднимая нож со стола перед нами.
Этот стол слишком напоминает тот, на котором подвергали пыткам Олеандр, — отголоски её воспоминаний сейчас так же ясны в моём сознании, как и всегда. Её крики, кровь и ужас ждут меня в тот миг, когда я закрываю глаза.
Я мог бы ненавидеть этого бога за то, что она убила меня, за то, что именно она зажга связь душ, которую я разделяю со своей Привязанной. Но часть меня всегда будет благодарна за мою смерть.
Без неё я бы не нашёл Олеандр во тьме своего разума.
Нет, я ненавижу эту Богосвязанную за то, что она создала. Я ненавижу её за движение, которое она начала исключительно ради того, чтобы убить всех нас. Сопротивление причинило вред стольким людям, но в конечном счёте я буду наслаждаться смертью этой Богосвязанной — из‑за того, что она сделала с Олеандр. Из‑за Сайласа Дэвиса, из‑за смерти её родителей, из‑за кошмаров, что до сих пор таятся в глубине её сознания, из‑за её лет одиночества и страданий.
За это я прослежу, чтобы эта Богосвязанная была уничтожена настолько окончательно, что она никогда не сможет вернуться.
Позади меня раздаётся вздох, и впервые я полностью отрываю взгляд от Богосвязанной — всё моё тело поворачивается к Олеандр. Так всегда было, даже когда я отчаянно этому сопротивлялся.
Она проснулась. Она моя. И она голодна.
Она поглощает душу Богосвязанной ещё до того, как её глаза успевают дрогнуть, вырывает её, словно это всего лишь маленькое, хрупкое существо, — раз и навсегда избавляя наш мир от этого мстительного бога. Только на этот раз — навсегда.
Бога Боли больше нет.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.