Он делает вдох и на секунду смотрит на меня, прежде чем снова поднять взгляд, использует мгновение, чтобы взять себя в руки, прежде чем продолжить:
— Мой отец основал этот город вместе с моим дядей. Мой отец, которого вы все так боитесь из‑за единственного момента крайнего гнева и эмоций, над которыми он не имел контроля. Каждый из вас сделал его злодеем из‑за одного момента в его жизни, который не был его лучшим. Позвольте мне сейчас очень чётко вам всем сказать: моя мать заслужила смерть, которую получила.
Весь зал замирает в тишине.
Я отказываюсь смотреть по сторонам или делать выражение лица, которое могло бы выдать мои чувства по поводу слов Норта. Пальцы Нокса, холодные на моём запястье, не выдают удивления от этого признания.
Должно быть, Норт предупредил его, что это прозвучит.
— Я больше не буду говорить на эту тему. И не потерплю никаких сплетен на этот счёт. Моя мать преступила настолько сильно, что я не испытываю к её смерти ничего, кроме благодарности отцу за то, что он поступил правильно, даже ценой собственной жизни. Я принял на себя основную тяжесть ненависти и недоверия к имени моей семьи из‑за акта настоящей любви со стороны отца — и я делал это, потому что это никого больше не касается. Мой отец умер с чистой совестью, и я всегда намеревался жить в соответствии с его наследием. Роспуск совета и создание нового — часть этого.
Никто не смеет заговорить, никто не двигается, и никто в этом зале больше не осмеливается ставить под сомнение честность или порядочность Норта Дрейвена.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.
Оли
Жизнь для всех нас входит в странное, новое русло.
Гейб и Атлас проводят дни, помогая строить дома и работать над новыми пристройками к школе, которые сейчас возводятся. Норт и Нокс заняты организацией выборов в новый совет. Они продумывают логистику такого мероприятия и то, как лучше использовать ресурсы, чтобы семьи «высшего уровня» не попытались подкупить или подтасовать результаты голосования. Я думаю, что с их стороны было бы невероятно смело даже попытаться. Когда я произношу это вслух, все смотрят на меня так, будто я либо глупа, либо наивна.
— Мужчины у власти всегда будут выбирать остаться у власти, Привязанная, — протяжно говорит Норт, попивая виски за обеденным столом; перед ним, даже во время еды, разложены страницы с информацией.
Я лукаво улыбаюсь ему в ответ:
— Мне это не нужно помнить. У меня для этого есть Группа Привязанных. Я могу беззаботно порхать и всегда думать о людях самое лучшее. Разве не чудесно?
Грифон фыркает и берёт с моей тарелки одну из булочек, игнорируя убийственные взгляды, которые бросает на него Норт. Но я хлопаю ресницами, пока он не накладывает мне взамен ложку картофеля. Я не ожидала, что буду любить это так сильно, но повар всегда невероятно талантлив в том, чтобы точно определить, какие углеводы мне нужны в любой конкретный день.
— Ты никогда и ни о ком не думаешь хорошо, даже о своих Привязанных, так что не неси тут чушь, Оли, — говорит Грифон. Я запускаю в него горошиной, хотя он не так уж и неправ.
Грифон проводит дни в Учебном тактическом центре, тренируя новобранцев, чтобы подготовить их как можно лучше до того, как вспыхнет следующий конфликт. Ни у кого из нас нет сомнений: это вопрос дней, а не недель, прежде чем нас снова атакуют. Сопротивление всегда старалось бросить в нашу сторону всё, что может, не делая перерывов, а новости о смертях уже поутихли. Я чувствую, что мы находимся в затишье перед бурей.
Я провожу дни, перемещаясь между тремя группами, пытаясь помочь, но в основном только мешаю всем. Чаще всего я оказываюсь прижатой к какой‑нибудь твёрдой поверхности. Мои Привязанные так же ненасытны ко мне, как и моя Узы в них. Возможно, я наслаждаюсь их присутствием чуть больше, чем готова признать, — а это очень много.
Я провожу больше времени с Грифоном, чем с остальными, хотя это не фаворитизм. Я отчётливо понимаю, что он только что потерял отца. Его мать, с которой он в ссоре, всё ещё сидит в камерах под Учебным тактическим центром. Она не совсем пленница, но ей недостаточно доверяют, чтобы позволить ходить по улицам Убежища.