Вместо этого я наслаждаюсь тем, как он наслаждается моими прикосновениями, удовольствием от того, что мы тихо находимся здесь вместе. Честно говоря, сейчас этого достаточно.
***
Мысль о том, что мои родители могли не быть Связанными, тяжело давит на меня. Лишь несколько дней спустя, когда я держу куски гипсокартона, чтобы Гейб мог их закрепить, я наконец нахожу способ поговорить с ним об этом — подобрать слова так, чтобы они не звучали разбито, опустошённо или просто неправильно.
— Ты когда‑нибудь задумывался, были ли твои родители Связанными или они тоже были частью схемы Сопротивления?
Мы одни в доме. Атлас только что уехал на одном из квадроциклов за новой порцией затирки и коробками гвоздей для нас, оставив поцелуй мне и хлопнув Гейба по плечу, прежде чем тот приступил к работе. Сейчас он расцветает, освоив основы строительства под наставничеством Гейба. В первый раз, когда Гейб назвал какую‑то его работу идеальной, я видела, как Атлас просиял от гордости.
Мне приходит в голову, что ему никогда раньше не приходилось по‑настоящему ни за что бороться.
Статус Бэссинджер на Восточном побережье делал всю его жизнь очень лёгкой. Я вспоминаю, как он впервые начал тренироваться с нами, со мной и Грифоном. Грифон тогда заявил, что его форма и техника оставляют желать лучшего — из‑за переоценённых тренеров, которым нужны были только деньги и престиж его родителей. Им было наплевать, действительно ли Атлас умеет себя защищать.
Я отчётливо помню, как выглядел Атлас в тот первый раз, когда Грифон назвал его форму идеальной. Атлас испытывает настоящую гордость, когда усердно трудится над чем‑то и делает это правильно — и строительство вместе с тем, кого я теперь вижу как его лучшего друга, не исключение.
Гейб закрепляет гипсокартон на месте и бросает мне ироничную усмешку:
— Я сделал всё возможное, чтобы ты никогда не встретилась с моей матерью, и я не хочу, чтобы это менялось. Мне не нужно, чтобы Сойер перепроверял анализы крови, чтобы знать: моя мама точно была Связанной с моим отцом. Ты не ломаешься так, как она, если между ними не было Связи. Её больше нет здесь.
Я случайно затронула травму моего Привязанного — ту, которую он всегда так тщательно скрывал от всех. Когда я морщусь, он тихо смеётся, наклоняется и быстро целует меня в губы, прежде чем перейти к следующему куску гипсокартона.
— Не переживай из‑за этого, Привязанная. Я больше не стыжусь этого. Скорее, это разочарование из‑за того, что она просто решила сдаться. Грифон уверял меня, что это не её выбор, что её разум полностью разрушен, но для меня это всё равно выглядит как выбор, как бы сильно я ни пытался увидеть это иначе. Встреча с тобой немного помогла, потому что я знаю, как тяжело я бы перенёс что‑либо, случившееся с тобой, — но она всё ещё моя мама, понимаешь? Это всё равно ощущается как отвержение.
Несмотря на эти чувства, он заботился о своей матери со всем возможным пониманием. Как бы он ни переживал внутри, он заботился о ней — и это многое говорит о характере моего Привязанного.
Я киваю и наклоняюсь, чтобы помочь ему поднять следующий лист, делая всё точно так, как он просит, — аккуратно и внимательно. Я знаю, что это единственная сфера в жизни Гейба, где он перфекционист, — единственная область, где он предъявляет очень высокие требования и к себе, и к окружающим. Я не хочу быть тем, кто испортит его работу.
— Думаешь, мы будем чувствовать себя иначе, когда у нас будут дети? — тихо спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу, а он выпрямляется, широко раскрыв глаза.
Я осознаю, что сказала, и мои щёки краснеют, пока я пытаюсь объясниться:
— В смысле, если это случится, наверное. Я просто… пытаюсь во всём разобраться и понять, как это связано со мной и моими родителями, потому что я думаю о том, чтобы перепроверить их кровь, и, чёрт, я действительно ляпнула лишнего…
Гейб прерывает меня:
— Это первый раз, когда ты вообще упоминаешь детей за всё время наших отношений, Привязанная. Я имею право на секунду удивиться. Я уже начал думать, что ты их вообще не хочешь, потому что всякий раз, когда кто‑то говорит о чём‑то, связанном с будущим, ты отключаешься и пытаешься придумать, чем заполнить свои дни. Это как будто намекает, что ты не планируешь здесь ещё одно поколение.
Мой румянец усиливается, и я пожимаю плечами:
— Это вполне логичная реакция на ситуацию, Гейб. Что мы будем делать со своими днями, если Грифону не придётся весь день тренировать людей? Если Нокс и Норт не будут заниматься тактическим планированием и исследованиями, а нам не придётся размещать людей, бегущих от конфликта… Что мы будем делать?