Ковалик судорожно, с подвывом, зевнул и, расслабив ремень, погрузился в сон. Он сразу же уснул. Сперва ничего не снилось, а потом замельтешило: купаясь в реке, он вдруг почувствовал, что тонет, и начал звать на помощь Галю. А она стояла на берегу и ласково улыбалась, полагая, что он шутит, а он, схваченный судорогой, уже захлебывался, но в самую последнюю минуту почувствовал под ногами что-то твердое, пытался стать на него, а оно трещало и опускалось все ниже и ниже…
К вечеру дождь усилился, а когда стемнело, разведчики оставили обжитое, сухое место и двинулись в путь. Марина указала им кратчайшую и наиболее безопасную дорогу, и они старались придерживаться ее. Однако примерно на полпути забрели в огороды и едва выбрались оттуда: ноги по щиколотку были в грязи. Найти дом Марины оказалось не так-то просто. Из рассказов Марины они знали, что живет она недалеко от немецкой комендатуры, но как ее найдешь в такую темень? Кого спросить, чтобы не вызвать подозрения? Помог случай. Как только они приблизились к центральной улице, услышали молящий крик какого-то юноши, просившего его отпустить. «Давай, давай, сопляк, в комендатуре разберутся, кто ты и куда шел», — пригрозил мужской голос. Двое полицаев конвоировали в комендатуру юношу со связанными сзади руками. Ох, как хотелось полоснуть по предателям из автомата! Но увы… Разведчики приблизились к двухэтажному дому, в котором прежде была школа. Теперь оккупанты разместили там комендатуру. Ковалик облегченно вздохнул:
— Как говорят, начнем танцевать от печки… «Танцевать» долго не пришлось. Дом Марины, где она жила со старой больной матерью, нашли сразу. А вот и условный знак: от ветки старой, наполовину засохшей яблони до угла дома протянута веревка для сушки белья. На веревке болтался кусок старого домотканого половика, освещаемого пучком света из окна.
— Ганса нет, черт бы его побрал, — в сердцах выругался Ковалик.
Было условлено, что если рядом с половиком будет висеть еще какая-нибудь тряпка, значит, Ганс в доме, На тот случай, если Ганс не придет до двенадцати ночи, решено взять его в комендатуре, но это был опасный вариант.
А может, Марина струсила, передумала? Может, на них уже устроена засада? Но их не так-то просто взять: они пустят в ход гранаты.
Костин и Саенко укрылись за густыми кустами малины, Ковалик остался наблюдать за калиткой. До двенадцати было еще далеко. Томительно тянулись минуты. Дождь приутих, набежал ветер и хлопнул открытой форточкой. Чья-то рука тотчас закрыла ее. Через щель возле занавески Ковалик увидел Марину. Она на мгновение появилась в первой комнате, что-то взяла и опять скрылась за дверью. В это время к калитке приблизился человек в черном плаще. Ковалик услышал тихий напев походной немецкой песни. Блеснув черным плащом, словно рыба чешуей, человек юркнул в дом. Ковалик поднял руку — условный знак товарищам: «приготовиться». В фуфайке, накинутой на плечи, из дома вышла Марина, подошла к веревке, торопливо повесила возле половика какую-то тряпку, закрепила ее прищепкой и метнулась к двери. Ковалик заступил ей дорогу, шепнул:
— Оставайтесь пока здесь.
Саенко был уже рядом, Костин перебрался ближе к калитке.
Ковалик и Саенко бесшумно вошли в сени. Старшина подал знак Саенко оставаться в сенях, рывком открыл дверь в комнату и, направив автомат на Ганса, сидящего на кушетке с газетой в руках, приказал:
— Хэнде хох!
Ганс и не попытался сопротивляться, он поднял руки и осоловелыми глазами глядел в лицо Ковалику. Следом за старшиной вбежал Саенко, схватил с тумбочки пистолет Ганса, веревкой скрутил ему руки, засунул в рот кляп и указал немцу на дверь:
— Битте, сволочь!
На улице Ковалик подошел к дрожащей Марине:
— Спасибо. На допросе вы утверждайте одно: вечером он к вам не приходил, и вы ничего не знаете…
Разведчики спешили на восток. До наступления рассвета они должны уже быть возле передовой линии. Шли по компасу, но вскоре и компас не понадобился. Где проходит передний край, можно было легко определить по выстрелам.
Незадолго до рассвета Саенко зацепился ногой за корягу и растянулся. Падая, сильно ударил ногу — сломал или вывихнул, одним словом, дальше идти сам не мог. Его погрузили на плечи Гансу, благо немец был здоровый и упитанный, словно боров. Обер-лейтенант обливался потом, но безропотно нес Саенко. Иногда даже улыбался: выслуживался, стервец. Он готов был на все, только бы сохранили ему жизнь.
К утру добрались до прифронтового леса. Дальше продвигаться было опасно: надо укрыться и выждать до ночи. В стороне от полевой дороги возвышалась груда битого кирпича. Видимо, на этом месте был когда-то дом лесника, рядом обнаружили наполовину разрушенный, поросший мхом погреб. В нем и нашли себе убежище разведчики. Саенко стонал от боли. Нога распухла, посинела. Помочь ему товарищи ничем не могли.