«Номы должны жить там. где живём».
Слабый, призрачный голос воскрес в его памяти.
Грэхем — другой Грэхем — сказал это прежде, чем взойти на эшафот и умереть с улыбкой на устах, чтобы его дети запомнили отца именно таким.
Тот Грэхем, и Граам. и Гра — да, все они мечтали о несбывшемся. Тем не менее они храбро смотрели в лицо своим, куда более мрачным мирам.
«Жизнь без боли и радости невозможна: боль и радость сами по себе — жизнь!»
Глядя из окна на нью-йоркские башни в лучах рассветного солнца, Грэхем понимал теперь, что эти слова — правдивейшая из правд.
Камень не знает ни несчастья, ни счастья. Но каждое живое существо их знает — оно выменивает длительность агонии на золотые моменты радости. И чем выше оно забирается на гору жизни, тем больше страдание и экстаз. Для живого существа жаловаться на страдания — всё равно что жаловаться на то, что оно живёт.
Плечи Грэхема распрямила новообретённая храбрость.
Он прошептал своим параллельным «я», пусть они и не могли его услышать:
— Грэхем. Граам, Гра — вы многому меня научили. Я не забуду!
Он искал счастье в несбывшемся — и не нашёл его. Зато он отыскал истину, и она дарила спокойствие.