— Да.
— Значит, эти симптомы и результаты вскрытия определенно указывают, что она умерла от отравления дигиталисом?
— Да, симптомы были весьма показательны — когда мы их анализировали задним числом, то признавали, что они точно соответствуют такому заключению. Но все же абсолютной уверенности не было, тем более что дигиталис, к сожалению, полностью усваивается клетками тела, поэтому обычно его невозможно определить при вскрытии. Однако, когда шеф Дейкин поискал в доме пузырек с настойкой дигиталиса — я прописал ей это лекарство на короткое время по пятнадцать капель три раза в день и велел прекратить прием недели за две до этого, потому что ей стало лучше, да, точно, за две недели, это было в День памяти павших, то есть она не принимала дигиталис с 30 мая по 14 июня, — ну так вот, когда Дейкин поискал склянку и нашел ее, то она оказалась пустой, хотя должна была быть почти полной! Целая унция! Тогда, уж конечно, принимая во внимание симптомы, мы положительно уверились в диагнозе.
Но Эллери не был удовлетворен.
— Слабая схема, — недовольно заметил он. — При вскрытии ничего не обнаружено… И вы говорите «положительно». На что вы полагались в своей «положительной уверенности», а, док?
— Может быть, для вас мое слово ничего и не значит, — загромыхал доктор, заливаясь краской. — Если вы знакомились с протоколом, то, значит, видели не только мои показания, но еще и полудюжины специалистов-медиков, включая токсиколога Джонаса Хефлингера. Все сошлись на том, что миссис Фокс умерла от отравления дигиталисом, и это мнение основано на почасовом анализе симптомов и сопутствующих обстоятельств.
На какое-то время Эллери погрузился в свои мысли. Потом глаза его заблестели, и он поднял голову:
— Доктор Уиллоби, а возможно ли, что Джессика Фокс была отравлена уже после того, как ей стало плохо? Что тошнота и все остальное было и правда реакцией на рецидив, как вы сначала подумали, а ее смерть на следующий вечер была вызвана сверхдозой дигиталиса, которую она приняла с едой или питьем после того, как вы взяли на себя заботу о ней?
Старик грустно усмехнулся:
— Было время, мистер Квин, когда я был бы очень рад принять вашу теорию. Но факты ее полностью опровергают. Во-первых, я лично взял на себя заботу о Джессике, как только меня вызвали, и ни Баярд Фокс, ни другие близкие ей люди не имели к ней доступа. Остаток первого дня — вторника — я сам провел с ней, а на ночь и на среду пригласил опытную сиделку, которой доверял и доверяю безоговорочно. Хелен Зимбруски проработала со мной двадцать пять лет, мистер Квин, и я не слышал ни об одном случае невнимательности. Во-вторых, после приступа тошноты Джессике практически ничего не давали есть — только немного жидкости. Она не могла удержать пищу. Мы ее кормили, только чтобы поддержать ее силы. До самой ее смерти к ней в рот не попало ничего, кроме того, что было приготовлено моей сиделкой из проверенных компонентов и сразу подано больной в стерилизованной посуде. Нет. Сверхдоза дигиталиса могла к ней попасть только в виноградном соке, который ее муж приготовил для нее утром во вторник. Можете принять это за истину.
Эллери встал.
— Вы не против, доктор, если я воспользуюсь вашим телефоном? — спросил он.
— Прошу.
Эллери позвонил шефу полиции Дейкину:
— С доктором Уиллоби у меня облом.
— А я и заранее знал, — буркнул Дейкин. — И что теперь, мистер Квин?
— Ах, Дейкин… провалиться мне, если я знаю, — чистосердечно признался Эллери.
Часть третья
Глава 12
Пасмурный день сменился безлунной ночью. Дневной шум стих, и Райтсвилл успокоился. Точно все дружно скончались — солнце, луна, ветер и надежды Фоксов.
Эллери изнемогал от духоты, сил хватало только на то, чтобы молча наблюдать за семейством.
Приятного в этом было мало. Страдания терзали Линду. Облегчение, которое обычно испытывает сдавшийся, не было ей доступно, она сама отвергла для себя этот путь. Она двигалась сквозь вечернюю жару по инерции, отдавшись медленному потоку. Эллери заметил, каких усилий требует от нее этот тихий дрейф, как она сдерживается, чтобы не закричать пронзительно от боли. Эта самодисциплина отчаяния предназначалась исключительно для Дэви, но Дэви был слеп. Он погрузился в свое отчаяние — неспособное к мятежу отчаяние смирения. Дэви тоже едва шевелился — воплощение скуки, не требующей выхода, поскольку давать выход нечему: в этот вечер Дэви был опустошен совершенно, в нем не осталось ничего, даже Линды.