Преслав обратился в пепел. Погибли все его жители. Но и из многочисленной орды кирджалиев уцелели лишь немногие, да и те избитые, израненные…
Солнце уже клонилось к закату, когда Эмин привел свои жертвы на то страшное место, где Влади со своей дружиной освободил сыновей Вылка.
— Тут и будет ваша могила, — сказал Эмин, показывая на бездонную яму.
Вылко только усмехнулся и ничего не сказал.
Лицо Эмина исказилось от гнева.
— Вижу, вы опять надеетесь, что тот молодчик освободит вас. Напрасно! Сотня янычар, посланных мной, разыщут его, схватят и…
Эмин смолк, не договорив: из кустов вышел человек, одетый в затканные золотом одежды. В правой руке он держал отрубленную голову, с которой стекала кровь.
То был Джамал-бей.
— Узнаешь, чья это голова? — спросил он Эмина.
— Аклы-бей! — воскликнул тот. — Неужели он так легко сдался?
— Еще бы ему не сдаться! У него была всего сотня израненных кирджалиев, а я напал на него с пятьюстами храбрых янычар… Теперь голова Аклы-бея в моих руках. Караман-бея тоже давно нет на этом свете. А Вылко — вот он предо мной со всем своим семейством! Наконец-то я могу насладиться местью!
— Наслаждайся, проклятый! — крикнул Вылко и плюнул в лицо Джамал-бею. — Да, мы в твоих руках… Можешь мстить, как хочешь… но знай, окаянный, что и тебе не уйти от наказания!
Джамал-бей из всех сил ударил несчастного Вылко и крикнул Эмину в бешенстве:
— Скорей делай свое дело!.. Нет больше моего терпения! Через полчаса все должно быть кончено! Да не забудь сперва помучить их как следует!
И с этими словами Джамал-бей скрылся в чаще.
Эмин с помощью своих людей привязал Велико и Стояна друг против друга к деревьям и развел под ними огонь.
Велико и Стоян молча терпели невыносимые муки. Только когда пламя уже охватило их, они простонали, обращаясь к своим родителям:
— Прости нас, дорогой отец! Матушка, мы умираем… Прощайте…
Вылко и Рада стонали и бились, связанные по рукам и ногам.
— Теперь ваша очередь! — крикнул им Эмин.
И, не дрогнув, посадил их на кол…
Лес и горы стонали от криков несчастных жертв, умиравших в жестоких муках.
И тут вдруг вернулся Джамал-бей верхом на прекрасном своем коне, убранном, как и его хозяин, в золото. Усмехнулся Джамал-бей, глядя на страдания своих жертв, погладил бороду и воскликнул:
— Живи, Джамал-бей, живи! Теперь ты отмщен! Исполнилось твое жела…
Но тут конь его, испугавшись чего-то, взвился на дыбы и, сбросив Джамал-бея с седла, помчался в лес, увлекая за собой седока, запутавшегося ногой в стремени. Другой ногой злодей зацепился за дерево, и тело его разорвалось пополам…
Так явно было это наказание свыше, что Эмин закричал в ужасе и, обезумев, бросился в огонь.
Он сгорел вместе с Велико и Стояном.
X. Последний
Солнце клонилось к закату. Легкий, прохладный ветер гнал на запад густые облака, готовые принять в свои объятия угасающее солнце. Овечьи стада, пасшиеся на сочных шуменских лугах, уже собирались на покой. Отовсюду раздавалось пенье пастушьих кавалов и волынок.
По дороге, ведущей из Шумена в село Драгоево, одиноко брел молодой путник в изодранной, наполовину обгоревшей одежде. Он часто вздыхал, подымая к небу полные слез глаза, и медленно шел дальше, опираясь на длинный посох.
Вдруг он остановился, обернулся и, поглядев на Преслав, проговорил:
— Еще дымится… Два дня прошло, как его превратили в пепел, а черный дым еще встает свидетелем недавних ужасов. Ах, там погибли мой отец и сестра моя!..
Он тяжело вздохнул, отер слезы и снова пустился в путь.
Через полчаса он вышел к маленькому дому — обители самодив. Юноша оперся на свою палку и безумными глазами смотрел на домик…
— О горе! — воскликнул он, опускаясь на колени. — Все кончено… все погибло!.. Нет у меня больше ни отца, ни дяди, ни братьев, ни сестры!.. Милая ты моя сестричка! Ты звала меня на помощь… Но я… я не успел тебе помочь! Проклятый кирджалий вонзил нож в твою девичью грудь, и ты упала замертво… В тот же миг и отец наш упал… Милые мои! Мой кинжал отомстил за вас, но не смог вернуть к жизни. О, я искал смерти, я звал ее, но она не пришла… И я не умер, остался жив — последний из всего рода!..
Горько сетовал на судьбу Влади, потом встал, прошел несколько шагов и остановился у могилы, над которой был воздвигнут крест, говоривший, что под ним покоились останки христианина.
Влади припал к земле и, стоя на коленях, воскликнул проникновенным, полным грусти голосом:
— Мама, милая мама! Встань, родная моя, встань, утешь меня… Нет моих сил больше терпеть… Но увы, ты крепко спишь, не слышишь меня… Прости меня, мама, прости, родная, скоро я приду к тебе…