«Кик! Гик-га-га! Гиик!..»
— Ах вы гады! — бросился он навстречу тягостным и трагическим вскрикам. — Ах вы субчики-голубчики… Дошлендались, басамычки проклятые! Ну, я вам покажу!..
И уже представлял, как они пригонят гусей. Ночью. Одни. В густой и теплый, как пуховый полушалок, снег. Гуси станут спешить неумело, наступать друг другу на лапы, соваться зобами в снег, падать и виновато перегагиваться: «Га-га-га…» Им же с Петькой говорить будет нечего. Они будут гордо молчать да изредка, для порядка, покрикивать: «Куда, гады такие!»
… Это были дикие гуси. Запоздалые и ничьи, они пронеслись низко, над самой головой, торопясь крылами, помогая полету криками. Пробежав несколько шагов по инерции, Алешка остановился. «Все, конец, — подумал он. — Гусей посеяли».
Он словно ждал этого. Повернулся и побежал назад, в Петькину сторону, еще чаще падая в мокрые борозды, всхлипывая от отчаяния. Потерять стадо гусей было все равно что лишиться доброго кабанчика. Однажды у них заболел поросенок, и отец целую неделю спал в стайке с ножом в кармане, чтобы дорезать Борьку, если тот начнет сдыхать. Животные были равноправными членами любой деревенской семьи.
Оставалась маленькая надежда на Петьку, и Алешка бежал ей навстречу, к ветлечебнице. Он бежал, и горячие волны били ему в затылок. И в такт этим волнам накатывались слова: «Василий ты, Василий, гад ты хвастливый, куда ты увел стадо? Отец же шкуру спустит за вас, сволочи… Ну, сволочь, попался бы ты мне сейчас, взял бы я тебя за долгую шею, крутанул пару раз вокруг себя и бросил бы, чтоб отлетел метров на пять. Поприхорашивался бы тогда перед гусынями, повиноватился бы…»
И уже не было прежнего страха ни перед темнотой, ни перед лесом, ни перед кладбищем. Родным повеяло от этого леса, от этого снега и от этой темноты.
Петьки на месте не оказалось. Алешка, убедившись, что Петька еще не пришел, сел под стену с подветренной стороны и стал его дожидаться. Прошло минут двадцать, Петьки все не было. Алешка забеспокоился. Он не знал теперь, что ему делать. Идти домой было страшно. Искать Петьку он также не решался, боялся разминуться с ним.
Одежонку его просвистало ветром, он закоченел до дрожи, и ему все чаще хотелось запахнуться потуже в телогрейку и прилечь на завалинку. Но он знает, что так можно заснуть и замерзнуть, как замерзла прошлой зимой побирушка Нюрушка. Однако постепенно сладкая мысль умереть завладевает им. Сначала он мечтает, как они с Петькой сядут где-нибудь на копешку соломы, прижмутся друг к другу, уснут и замерзнут. Потом ему становится жалко губить невиновного Петьку, и он решается умереть один. Это же совсем не страшно, успокаивает он себя, задремывая. Умрешь и станешь кем-нибудь, потому что люди должны в кого-то умирать, иначе куда они тогда деваются? А когда Петька вырастет большим и переедет жить в город, он придет к нему однажды и скажет: «Здорово, Петр Иванович, это ведь я, Алешка. Я ведь не умер, только ты никому не говори…» А потом он найдет бабушку, потому что хорошая была, все им сказки сказывала и есть давала…
«Налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика и понесли… Глядь-поглядь — братца-то нету. Туда-сюда — нету! Только метнулись за лесами, за полями гуси-лебеди и пропали. Гуси-лебеди давно себе дурную славу нажили, много нашкодили, многих робятишек крадывали…
— Печка, печка, куда гуси улетели?..»
— Леха! Ле-ееха-аа! — слышит Алешка сквозь сон Петькин голос, но открыть глаза, встать, откликнуться у него нет сил, и только когда Петька начинает тормошить его за плечи, он приходит в себя. Он долго не понимает, где он и почему кругом снег и нет печки, и перед ним не бабушка, а Петька.
— Лешенька, миленький, поднимайся! — с отчаянием в голосе кричит Петька. — Гуси-то, стервы, рядом с домом лежат! Пойдем быстрей, а то батя хватится, орать будет!..
«Рядом?!» И Алешка вдруг плачет. То ли от того, что гуси нашлись, то ли от того, что ему помешали умереть, о чем было так прекрасно задумано. Плачет, пытаясь найти угол, куда бы можно было уткнуться, тычась маленьким, сморщенным лицом в огромное, темное пространство, и не видит перед собой ничего, куда бы можно было его спрятать…
— Ты чо, Лех?.. Да ты чо? — испуганно допрашивает Петька и старается изо всех сил заглянуть ему в лицо. — Леха, да ты чо?
— Да иди ты! — отводит он Петьку локтем, отворачиваясь от него и чувствуя, что все кругом виноваты перед ним…