«Ты же знаешь нас, девушек, и вибрацию. Когда я вышла, я позвонила тебе, но тебя не было в офисе. Что случилось?»
«Я просто хотел узнать, есть ли у тебя свободное время».
«Ох», — нахмурилась она. «Нет, не знаю. Я правда не знаю. Это был сумасшедший день, Джер, и он станет еще сумасшедшее. У меня больше дюжины тяжелобольных пациентов, потом клиника без предварительной записи, а с такой погодой мы наверняка завалены бронхитами, астмой и маленькими детьми, лающими от крупа.
Потом идут встречи, встречи, встречи, а потом я на связи».
«График».
«Иногда я задаюсь вопросом, — сказала она. — Иногда выпечка печенья кажется не такой уж плохой. А может, и нет. Вы пробовали мою запеканку из говядины и фасоли. Это хороший показатель моих кулинарных способностей».
Джереми знал, что ожидается умный ответ. Он был слишком чертовски уставшим, чтобы принять вызов, пробормотал: «Домашняя жизнь тебя не выдержит».
Она отстранилась и посмотрела на него. «Что-то не так, милый?»
Мед.
«Нет», — сказал он, выдавливая улыбку. «Иногда выпечка печенья звучит не так уж и плохо».
Она рассмеялась и потерла его плечо. Лифт остановился на этаже Анджелы, и Джереми вышел вместе с ней.
«Как только у меня будет время, я тебе позвоню».
"Большой."
Когда она повернулась, чтобы уйти, он спросил: «Значит, Тед Диргров — твой новый друг?»
Палата была заполнена пешеходами, инвалидные коляски вели санитары с мертвыми глазами, врачи читали карты на ходу, медсестры метались между палатами. Анджела остановилась и быстро повернулась, подошла ближе к Джереми, увела его от суеты в угол. Ее темные глаза сузились.
«Тебя что-то беспокоит ».
«Ничего, забудьте об этом, это было не по правилам».
«Джереми, я работаю в пульмонологическом отделении, а Дигроув — хирург грудной клетки. У нас есть общие случаи, и да, у меня появился интерес к тому, что он делает. Не для себя, я бы никогда не хотел быть резцом.
Но я хочу быть лучшим врачом, каким только могу, и, как я уже говорил,
означает действительно понимать, через что проходят мои пациенты — их внутренности, весь опыт. Мне недостаточно выписывать лекарства для легких, не имея представления о том, как выглядит и реагирует больное легкое.
Говорить о больном сердце — это одно. Наблюдать, как оно хромает, с трудом перекачивая кровь, — это совсем другое».
Она остановилась и подождала.
Выделяя тепло. Ее цвет был высоким. Обычно она бежала на высокой передаче, но это было больше.
Джереми сказал: «Разумеется».
Анджела взяла его за руки и поцеловала в губы. Когда они обнялись, стетоскоп на ее шее впился ему в грудину. Несколько прохожих уставились. Большинство — нет. Джереми попытался разорвать клинч, но Анджела держалась крепко, не заботясь о публичном зрелище. Прошептала ему на ухо:
«Ты ревнуешь. У тебя нет на это причин, но меня это трогает. Меня это заводит — приятно, когда обо мне заботятся. Я найду время, можешь поспорить. Так или иначе, можешь поспорить».
Он не получил от нее вестей ни в тот день, ни на следующий, работая над введением к своей книге, которая оказалась столь сложной, и не продвинулась дальше.
Он обыскал Clarion в поисках информации о последней убитой женщине, но ничего не нашел.
А почему бы и нет? Она даже имени не заслуживала, нет смысла тратить чернила.
По крайней мере, больше не было конвертов от ЛОРа. Больше не было открыток от Артура. Может быть, то, что владело стариком, прошло.
Когда на третий день Анджела наконец позвонила, ее голос был хриплым, слабым, еле слышным.
«Я заболела», — сказала она. «Грипп, можете в это поверить? За все время моей работы в педиатрии я не подцепила ни одной детской заразы. А эти малыши были заразными . Потом меня перевели в отделение легких, где пациенты принимают антибиотики, а палаты такие чистые, как здесь, и я слегла с этой дрянью ».
«Бедняжка. Где ты?»
«Домой. Ван Хьюзен выгнал меня со службы. Пошутил по этому поводу — никаких тифозных Мэри, общающихся с больными и немощными. Заставил меня почувствовать себя изгоем. Я должен быть благодарен за это время, но не могу им насладиться. Слишком болен, чтобы читать, а те несколько каналов, которые ловит мой маленький дешевенький телевизор, — полный мусор».
«Когда это началось?»
"Вчера."
«Почему же ты мне тогда не позвонил?»
«Я был слишком измотан, чтобы даже говорить, проспал весь день и проснулся, чувствуя себя еще более измотанным. Я бы с удовольствием увидел тебя сейчас, но ни за что, я не дам тебе этого — не приходи».