Свинья везде грязь найдет.
Ведь я мечтала стать известной, нести людям добро. Я писала стихи и сказки. Тогда, в школе, лет до тринадцати. Да и после… Теперь продаю себя. Кто же тиснул, как печать на бумаге, такую жизнь? Девчонки ходили в церковь, ставили свечки. Молились. Мила Харим-Паровозом заигрывала со священником, говорят, он оставил ей номер своего мобильника — попятно для чего. А я так не могу. Мир замер, как приговоренный к смерти в последние часы перед приведением в исполнение. Бог. Как я могу молиться такому Богу? Я уже пыталась ходить в церковь, покрывала голову платком — но стоило мне переступить порог, как меня охватывало истерическое веселье. Говорят, это выходит дьявол. Наверно, так. Но только последний раз, когда я была в церкви — 19 мая прошлого года, на следующий день после моего рокового удара пепельницей и раскиданных оранжевых конфет, — над храмом разразилась гроза. Ломало деревья. Покосило часовню. Я тогда едва не сошла с ума. Мне показалось, что я слышу вой, испущенный человеческой глоткой — голос, без воли и без веры молящий о несбыточном. И как ответ, гремел гром: как будто Сатана хохотал над омертвевшей и скорчившейся у стены моей тенью. Или не Сатана вовсе смеялся так страшно, надрывно и жутко… ведь не Сатане же молилась я? Ведь не Сатане же!
<нрзб> конечно, глюки <перечеркнуто> напыщенная сука с круглыми периодами. Все не так, ребята. Во написала — как у Высоцкого строчка.
За что я его тогда?
Я уверена, что если бы я тогда была в квартире Хомяка одна, то, наверно, уже в загоне выдала бы крендель: пошла бы в ментовку и чистосердечно призналась. Смешно: Костик писал слово «чистосердечно» раздельно. Вот так: чисто сердечно.
Я в этом искусственном жанре чистосердечного признания уже испражнялась, как грязно говорит Фил Грек.
Ну что ж, повторим. Я словно собственную капитуляцию <перечеркнуто>.
18 мая 200… года, больше десяти месяцев тому назад, я убила Хомяка Игоря Валентиновича, своего бывшего любовника. Самое неприятное состоит не в том, что я его убила, а в том, что я хотела его убить, хоть это и произошло в состоянии аффекта.
Я могла бы повторить — это самое неприятное.
В тот день мне позвонил из ночного клуба Роман и попросил приехать. Он сказал, что, в обход Грека, нашел прекрасного клиента и можно хорошо скалымить, не отдавая львиную часть денег «маме», сутеру, охране, всему этому чудному персоналу во главе с хозяином. Нормальная такая халтурка, в порядке вещей. Я как раз была свободна и поехала в центр. Оделась как на выход.
Романа я нашла за одним столиком с каким-то откровенным геем в блестках и со шкуркой седой лисы вместо шарфика, я с трудом признала в нем Юлия. Тут же был толстяк с бесформенной рожей поперек себя шире. Скулы разъехались, подбородков не счесть, необъятные, круглые щеки. Хомяк Игорь Валентинович, я его не сразу и признала-то, еще хлеще растолстел и уже не оправдывал фамилию: теперь он больше походил на поросенка, подрумянившегося такого хрюнчика. Оказалось, что Хомяк терся в гей-клубе и заприметил Романа, а потом при-и ш в нем своего старого саратовского знакомого и усадил за спой столик. Разговорились, затронули меня, Роман сказал, что знает, где меня найти. Быть может, у него у самого были какие-то <перечеркнуто, но тем не менее с трудом можно разобрать: кровожадные планы>. Иначе он не стал бы так меня палить, прекрасно зная, что я в розыске. Теперь уже не имеет значения. Хомяк сказал, что хочет меня — в смысле видеть и все такое, Роман по его просьбе позвонил.
Выпили прилично. Хомяк предложил поехать к нему. Он переехал в Москву, купил себе квартиру чуть ли не на Кутузовском. Он выразился: «вспомнить старое». Зря он это. Хомяк, как выяснилось, всегда был «би», но все-таки в Саратове склонялся больше к девочкам, а в Москве, по веянию моды, пристрастия уперлись в мальчиков.
В общем-то, никто против не был, особенно если учесть, что нам-было обещано по штуке баксов: накидка за хорошее старое знакомство. Хомяк был пьян, поэтому он уже в машине предложил позабавиться и стал швыряться в меня скомканными деньгами. Я глядела на Игоря, а видела Мишу Степанцова и мою первую «маму», мерзкую Ильнару Максимовну. Видела больничную палату, в которой мне сделали аборт от этого жирного, самодовольного урода, а потом и второй, отнявший у меня возможность когда-нибудь стать матерью. А Хомяк под аккомпанемент этих мыслей говорил мне, что если бы не он, то я до сих пор прозябала бы в глуши, в Саратове, училась бы во вшивом университете курсе на четвертом или пятом и готовилась учить кретинов в школе.