И ведь он прав. Был прав.
В квартире было обычное группи — по знакомству. Я впервые видела Романа, занимающегося сексом не со мной, а с этим потным, волосатым студнем, которого и мужиком-то не назовешь. Меня стошнило прямо на ковер, потому что я хорошо выпила, а может, не только поэтому. Я машинально заела конфетой из вазы, а Хомяк заорал на меня и сказал, что я ленивая сука и что не умею толком даже то делать, благодаря чему — и ему, Хомяку! — я теперь как сыр в масле катаюсь, И ударил меня ладонью по плечу, небольно так ударил, брезгливо — а я схватила со столика первое, что попалось под руку — а это оказалась массивная бронзовая пепельница в виде корабля, — и швырнула в него. Мачта этого корабля вошла ему прямо в глаз, он упал на столик, стеклянная крышка раскололась и конфеты из вазы рассыпались по полу Конфеты в оранжевых обертках. Роман потом говорил, что я ударила Хомяка еще несколько раз по голове вазой, в которой эти конфеты лежали. Я потом читала экспертизу на каком-то сайте, который мне подсунул Роман: там несколько черепно-мозговых и проникающее ранение мозга через глаз.
Вот, собственно, и все. Больше в ту ночь я ничего не запомнила.
Копание в себе меня рано или поздно <не дописано>
Нина Ароновна мной недовольна. Эта сука, кажется, заподозрила, что я близка с Ромой. Это она с ним трахается, а я — близка. Я часто спрашивала у него, почему он терпит перетрах с этой жирной квашней, а он только смеялся и говорил, что он такая же блядь, как и я: дескать, кто прикармливает, тому и даю.
Сегодня я попыталась поговорить с ним серьезно. Конечно, у меня бывают периоды самообмана, когда я думаю, что мне тут, в этом притоне, хорошо, но на самом деле все ведь по-другому, да? Я сказала Роману, что хотела бы уехать с ним отсюда подальше и ни за что на свете не возвращаться, а он заявил, что я уже не в том возрасте, чтобы грешить этим юношеским максимализмом: «подальше», «куда-нибудь», «ни за что на свете». А потом почему-то посерьезнел и сказал, что ему надо закончить какие-то дела, а потом он возьмет два билета Москва — Париж в один конец. Это было как снег на голову: я такого от него не ожидала. Он сказал, что у него есть дела до конца апреля, максимум до майских праздников, а потом он и сам с удовольствием.
Не знаю, что и думать.
А у меня, кажется, развивается мания преследования. Мне постоянно чудится, что за мной кто-то наблюдает. Я задернула шторы на окнах, на заказах стараюсь от Фила не отходить ни па шаг до самого начала работы с клиентом. Успокаивает то, что я все это сознаю. Говорят, тот, кто болен, считает себя совершенно здоровым.
<нрзб> своего психоаналитика.
Уррра! Работаю по специальности. А если серьезно, то смех и грех. Нина Ароновна подняла документы, по которым объявила меня гуманитарием. Дескать, лицей с профилирующей литературой и языками, а потом целый курс университета — это уже солидная база. Усадила меня за компьютер и дала установку писать рекламу на порносайты. Кинуть несколько зажигательных слоганов на сайт нашей конторы, заготовить несколько проектов нашей рекламы в газетах, список приложен, ну и так далее.
Конечно, у Ароновны есть свои знакомые креативщики, профессиональные, которые быстро ей смаркетанят вагон и маленькую тележку подобной рекламы, да только «мама» заявила, что мне «ближе к телу», что сама дала рекламу, сама и отрабатываю. А креативщики — схоласты и ни хрена не понимают. Это она так сказала.
К тому же поручено мне составлять программы для выездных секс-шоу. Осваиваю профессию сценаристки.
Просидела за компом, а сюда, в дневник, все равно пишу от руки. Я, наверно, не смогла бы свою душу передавать не бумаге, собственной рукой, а мертвой машине — черными значками-буковками, похожими на умерших червей.
Помпезно закачала фразочку, да?
Самочувствие чудовищное. Что же это там за дела у Роману что он даже не может принести <не дописано>
Сегодня на меня что-то нашло. Хотела порвать свою писанину. Уже оторвала от первого листка (вот, верно, почему самое начало рукописи утрачено. — Изд.), скомкала и подожгла даже, а потом вдруг стало жалко. Все-таки моя жизнь. Не вся, нет, отпечатались самые тяжелые и грязные страницы. Теперь вожу дневник с собой. Глупо, ведь если попаду в мусарню, возникнут вопросы. Я, конечно, скажу, что балуюсь писательством, отмажусь, но только все события реальные, они сразу это поднимут.