— Буду.
— Ты так говоришь, потому что совсем еще мальчишка. Не знаешь, о чем ты. И не сопи, Рома, я знаю, что ты будешь говорить, будто я все неправильно объясняла, что Ильнара, например, никакая мне не подруга. Ты ее не знаешь. Она хорошая. Какая жизнь, такой и человек.
После этого разговора я два дня плакал, а потом вдруг позвонил этой вороне Ильнаре Максимовне и сказал, что я согласен. Где угодно — за телевизором, под телевизором, да хоть вокруг телевизора.
А мою Алку держали в больнице еще месяца три, и, когда она оттуда вышла, я уже вовсю замещал ее на панели.
Конечно, у меня все было по-другому: никаких блядовозок, никаких сутеров, договаривалась обо мне всегда Ильнара Максимовна, расчет велся напрямую, никаких касс, халтурок и суточных. В «Виоле» я, разумеется, не появлялся, а если и появлялся, то только для того, чтобы забрать оттуда Гену Генчева, с которым я неожиданно для себя тесно сдружился, хотя он и вдвое старше меня. Генчев был болгарин, хотя все принимали его за еврея. Впрочем, он особенно и не пытался никого переубедить, а однажды даже явился в контору в еврейской кипе, которую ему привез прямиком из Израиля какой-то его знакомый по фамилии Либерзон.
А я, как и обещала мне Ильнара, действительно почти ничего не делал и находился по сравнению с рядовыми работничками и работницами конторы в привилегированном положении. У меня были три постоянных дамы, к которым меня привозил лично Гена Генчев: Екатерина Петровна, директор мукомольной фабрики, Анна Борисовна, веснушчатая бухгалтерша ювелирного магазина, и третья, татарка, имени которой я запомнить так и не смог. К первой меня возили раз в неделю, ко второй — два раза, и только татарка с незапоминаемым именем мытарила меня раза по четыре в неделю. Кстати, именно она и была той самой — за телевизором. К хорошему привыкаешь быстро, а хорошим во всем этом были деньги. Конечно, после Яны мои клиентки выглядели дрябловато и старовато, но я закрывал на это глаза в прямом и переносном смысле, потому что получаемых денег хватало и на меня, и на Алку, хватило на покупку машины и аппаратуры, с которой тогда был большой напряг. Помню, японский видик или телевизор достать было невозможно, да и стоил он чуть ли не как машина. У меня же все это появилось быстро и безболезненно.
Гена Генчев, который, когда выпивал, любил мудрено разглагольствовать… так вот, Генчев объяснял мне, что я так легко вошел в эту сомнительную работу благодаря какому-то там Эдипову комплексу, он приплетал туда же комплекс какой-то Электры, притаранивал старика Фрейда и вообще всячески копался в моей психике, что меня время от времени забавляло, особенно после нескольких приемов модного тогда жуткого ликера «Амаретто». Он говорил, что я вообще должен любить женщин много старше себя, потому что в детстве видел свою мать в сомнительном обществе и вообще в разных позах… на слове «поза» применительно к моей Алке я вообще старался затыкать фонтан его гнилого красноречия. Хотя в чем-то, безусловно, Гена Генчев был прав: я легко примирился со своими занятиями, а секс с немолодыми уже бабами не только не вызывал у меня отвращения, но скорее напротив — я даже стал находить в этом какую-то изюминку. Ровесницы казались пресными, плоскими и скучными. Анна Борисовна, та самая веснушчатая бухгалтерша из ювелирного магазина, была самой любимой моей клиенткой, некоторое время я даже думал, что питаю к ней совсем не профессиональные чувства; она была маленькая, стройная не по годам и чем-то неуловимо похожа на мою Алку. Несколько раз, находясь с Анной Борисовной в постели, я даже ловил себя на чудовищной мысли, на том, что стираю в мозгу разграничение Анны и Аллы, что в полумраке спальни я обнимаю одну и ту же… первый раз это вызвало у меня дикий оргазм, а потом — животное отвращение, страх и мучительную рвоту. Какой-нибудь америкашка немедленно побежал бы к психоаналитику, а моим психоаналитиком был Гена Генчев. К тому же под боком был винно-водочный магазин, продавщица которого строила мне глазки и выставляла мне водку ящиками. Небезвозмездно, конечно, приходилось отрабатывать все тем же.
Я не заметил, как превратился в мальчика по вызову. Жиголо. Анна Борисовна именовала меня Ромео и говорила, что это имя для меня в самый раз, потому что по Шекспиру Ромео было еще меньше, чем мне, — то ли четырнадцать, то ли пятнадцать. И даже дала мне заглянуть в пухлый томик, в «Ромео и Джульетту».