— Бля, пацаны, гля, кто причапал! Рома — не все дома! Здар-ррова, Роман!
— Привет! Притаранил передачку от Бори — Вырви Глаза?
Юмор этих господ состоял в том, что Борю уже убили,
— Ты, Роман, в бутылку не лезь. Без базару. Че молчишь?
Я ответил, что мне нужно поговорить с дядей Колей Голиком, и в ответ получил новую порцию комментариев:
— «Дядя»! Плешивый сутер тебе дядя, а он — Николай Михалыч.
— Не насчет блядей к нему пришел, не-a? Так он твоих драных сучек из блядской шарашки, где ты трешься, драть не будет, можешь ничего в этой теме не ловить.
— Братаны, че-то Рома фраерится, бля! Не иначе в мусар-ню поступил! Уборщиком… ха-ха-ха… мусора!
Ребята явно изощрялись в незамысловатом острословии, которое им самим казалось чрезвычайно забавным. Даже то, что я некоторое время был одним из них, никого тут не трогало. Напротив, подстегивало: дескать, бывший боец Боряна, земля, бля, ему типа пухом, теперь рассекает с сутерами, трется с блядями, которые и не люди, в натуре, а типа драные, вонючие подстилки, обсоски, позорные шмары и галимые будки. Бойцы Голика были явно хорошо осведомлены о том, чем я занимался последнее время, и в этом меня утвердила чья-то колючая реплика насчет того, что у директрисы мукомольной фабрики, которую шлепнули в своем же кабинете, в морге распухла задница до таких размеров, что она не помещалась… в чем-то там не помещалась, в общем. Имя этой директрисы, моей «хорошей знакомой», по выражению Ильнары, явно было приплетено не просто так Гоблинарии могли еще долго язвить по моему адресу, а один даже привстал и притиснул меня к стене, дыша па меня термоядерным запахом чеснока в смеси с вонью давно не чищенных зубов — но тут открылась дверь, ведущая в помещение, где, по моему разумению, должен был сидеть Голик, и выглянул какой-то здоровенный парень с выдвижной нижней челюстью и приплюснутым носом, в джинсах и громадном, с чехол для танка, пиджаке, делавшем его и без того внушительную фигуру квадратной:
— Че за базар? Харош галдеть, я сказал! Потом трепаться будете, а щас неча порожняк метать, когда рядом серьезные емы обкатывают, в натуре!
Братки тут же затихли. Видно, говоривший пользовался среди них уважением. Даже тип с чесночно-кариесным бленд-запашком отодвинулся от меня, выпустив из захвата шею, и буркнул явно сконфуженно:
— Да тут, Костя, один тип приканал. Он раньше в бригаде Боряна — Вырви Глаза гонял, а потом, когда полбригады положили на разборе, соскочил и притерся к…
— Ты не бубни, — оборвал его Костя, — кто там типа припер? Я сам с ним.
Я шагнул от стены и сказал:
— Это я. Роман меня зовут. Мне Николая Михалыча нужно увидеть.
— Вопросы у тебя к нему или просто по непоняткам отстегиваться будешь? — туманно зарядил мне этот Костя. — Мулю всякую парить?
— Вы просто передайте, что пришел Роман Светлов. Он меня знает, очень хорошо знает.
По узенькому лбу этого Кости пробежали складки, он набычился и пробасил:
— Да ты че, козел, лепишь мне тут? Я тебе че, секретутка, что ли, — передавать? — Он выделил голосом вот это «давать», и я подумал, что Костя не менее тупой и злобный тип, чем эти его гориллы. — Бабы тебе давать будут, лох.
— Да чмо он, бригадир, неча с ним баланду травить, — потянулись голоса, — мы ж его знаем, задротыша. Он, гнида похабная, с шалавами покупными рассекает. Его ж давно срисовали насчет этого, в натуре базарю.
Вся эта занимательная полемика принимала угрожающие повороты. Костя смотрел на меня откровенно неодобрительным взглядом быка, которого дразнят красным. От открыл было рот, вероятно собираясь сказать, что я очень похож на его любимую боксерскую грушу, на которой он отрабатывает молодецкие свои удары, — но не успел. Из кабинета донесся негромкий, чуть нараспев, хриплый голос, услышанный тем не менее всеми:
— Не пыли там, Мефодий. Давай его сюда. Я его знаю, он правильно тебе базарил.
Костя с филологическим погонялом Мефодий захлопнул рот. Братки опять притихли, Костя повернулся ко мне спиной и бросил, не глядя:
— Ну че застыл, как гипс? Сказали тебе, чтобы греб сюды, дятел.
В кабинете за столом сидели трое: Колька Голик в культовом тогда бордовом пиджаке и в темных очках, в которых, помимо понтов, не ощущалось никакой надобности; толстяк, похожий на китайца, со складками на могучей шее и с недобрыми глазами-щелочками, в которых словно затаились два бурава, и плотный, в белой рубашке с длинными рукавами, небритый амбал с нездорового оттенка физией и стеклянными глазами. На его переносице торчала здоровенная бородавка, как у Зюганова. Судя по тому, как этот последний сидел, развалившись в кресле и ковыряя золлингеновским ножичком угол стола, именно он тут чувствовал себя главным. А может, и являлся таковым на самом деле.