Вот после этого моего ловкого маневра я понял, что все, достаточно. Было совершенно очевидно, что если я начну строить из себя Жан-Клода Ван Дамма, то меня банальным образом пристрелят как собаку. Поэтому я отскочил от Кирюхи, поднял руки вверх, как пленный фриц под Сталинградом, и проговорил:
— Все, все, ребята! Вы это самое… не надо. Я же ничего вам не говорю. Вы, наверно, не так все поняли. Мы ехали с дня рождения. Если вы подумали, что они проститутки, а я сутенер, то я все понимаю, сам иногда выпью лишнего. Но вы все не так поняли… вот это моя жена, — я указал на Олесю, решив воспользоваться ею же сказанным, тогда, Грабину; думал, что братки пьяные, могут и поверить по пьяни…
Но не тут-то было.
Костя-Мефодий прищурил и без того узкие глаза и выговорил:
— Да че ты мне тут паришь? Ты же Рома! Про тебя сейчас малява прошвырнулась, что ты, типа, сутером заделался. Ты, Рома, что… думал, я тебя не узнаю?
— Думал, — машинально вырвалось у меня.
Кажется, эта моя наивная откровенность воздействовала на него благотворно. Он захохотал, потом сплюнул сквозь зубы и сказал:
— Ну че, фраерок, можешь считать, что ты меня на ха-ха развел и легко отделался. А теперь поднимай свою сутерскую жопу, кантуй своего задроченного водилу и пиздуй отседова, пока чердак не срубили.
На свою беду, Витя собирался что-то возразить против этой > расклада. Он посмотрел на застывших в испуге девчонок, ш ствол в руке Костика-Мефодия и выговорил:
— Мужики, вы, наверно…
Зря он это сказал. Потому что злоба, зажатая, как пальцы о кулаке, в душонках этих уродов и предназначенная мне, попала на него. Мефодий шагнул так широко, как только позволяли его ноги, и обрушил на голову Вити сильнейший удар, потом еще и еще. Я закричал:
— Костя, не надо! Костя, ну чего же ты! Не надо, делай, что тебе угодно, но не надо беспредела… Костя! — При этом я отволок Витю из-под ударов Мефодия, тот успел брезгливо пнуть водилу еще пару раз, а потом, схватив в охапку Олесю, поволок ее в КПП. Олеся успела прокричать: «Каззел ты, Рома… сука!» — но Мефодий хлестнул ее по лицу раскрытой жесткой ладонью, а Кирюха, поднявшись с капота синхронно с майором, поднявшимся соответственно с асфальта, пнул тяжелым ботинком вывалившуюся из машины Василису и прорычал:
— А ну… пшла-а, сука!!
— Витя, — выговорил я, вталкивая в машину, на заднее си денье, окровавленного водилу, — Витя, нам тут сейчас ничей.' не светит, Витя! Отъедем, подумаем… Витя!
— Молокосос ты… говно! — простонал он. — Щенок ты, Рома! Ты хоть понимаешь, что с девчонками сейчас эти суки сделают? Они же отморозки, нелюди!
И он попытался оттолкнуть меня и даже ударить, но я вскочил на переднее сиденье, завел мотор и отогнал машину метров на сто от КПП под крики и улюлюканье братвы. Водить я толком не умел, машина двигалась рывками, от которых Витька болезненно охал и матерился. Наконец движок заглох. Я оглянулся на водителя, который не смотрел на меня, но бормотал себе под нос какую-то душевную непотребщину явно по моему адресу.
— Ты, Витя, погоди меня чморить-то, — сказал я злобно. — Ты, Витя, наверно, думаешь, что если бы я выставил себя отчаянным храбрецом и тупо позволил бы этим уродам замесить нас с тобой ногами, руками и подручными средствами… то что — это бьшо бы лучше, что ли? Ты уже, получил, по мозгам, могли и еще бы отоварить, если бы я тебя не вытащил.
Витя вздохнул, открыл аптечку и стал прилаживать ко лбу бинт. Бинт тотчас же пропитался кровью.
— Влипли, — проговорил он, выглядывая в окно. Вокруг было совершенно темно, придорожное дерево склонилось над нашей заглохшей машиной, как отец склоняется над заболевшим ребенком. Дорога, серела под уродливым серпиком луны, от освещенного КПП протянулись несколько полос света, косо взрезавших, как клинками, брюхо дремотной, остывающей ночи. Мне почему-то стало жутко. Хотя бандиты не могли нас видеть в этой темноте, все равно — я чувствовал, что не смогу просто так сидеть в этой безопасной тьме, и тем более не смогу уехать назад, оставить за спиной роковой КПП, где сейчас, быть может, уже творился беспредел. Беспредел — это вообще общий знаменатель того времени, как говорил один мой знакомый университетчик, который умер от запущенного сифилиса в веселом сочетании с алкоголизмом. Если бы тот попадос с Кирюхой и Костиком-Мефодием произошел несколькими годами позже, то следовало бы вызвать «крышу», прискакали бы братки, мило процедили сквозь зубки что-то вроде: «А маякнули нам, что тут типа тяги гулевые… типа будок пихают, а лавэ не шуршит!» Но тогда был беспредел, и каждый был сам за себя. Впрочем, когда у «Виолы» появилось конкретное крыше-вание, все равно я не позвонил бы, потому что и Костик, и Ки-рюха годом позже — по закону подлости — стали «крышей» Ильнаровой конторы.