Жирный ублюдок!
Но самую большую злобу вызывал, конечно, Мефодий. Выставить на групповичок свою бывшую девушку, которая и на панель-то попала не без его, Константина Владимировича, активного участия — это надо уметь!
Я побрел к машине, где меня дожидался Витя.
— Ну что? — спросил он тревожно. — На тебе лица нет, — после паузы объявил он, потому как я молчал. Наконец ответил:
— Хорошо хоть, что башка на плечах осталась. Там у Хомяка ошиваются Костя-Мефодий и Кирюха. Помнишь, два года назад, КПП?
Часы ожидания длились как вечность. И пусть говорит какой-то Катькин философ, что вечность имеет обыкновение очень быстро проходить, для нас она тянулась бесконечной чередой… я-то хоть подзарядился продукцией близлежащего ларька, сбегав за водкой и пивом. А Витьке нельзя было. Узнай о том, что он пил за рулем, Ильнара Максимовна, ему несдобровать. Выпил — значит, подверг потенциальной опасности и себя, и ее, и девочек Весь состав.
И вот наконец пять. К тому времени я уже изрядно накачал себя бухлом. Пит водку из крышки термоса, заедая ее яблоком.
Вышел из машины. Казалось, что дома покачивались вразнобой с ходящими под ветром деревьями. Небо казалось навис шей гранитной глыбой, наверху кто-то, как костер, разводил злую и заунывную песню. Ветер. Да, тогда так и было. Это сейчас я заправляю длинные обороты, а тогда ведь так оно и казалось.
А мне не было и восемнадцати, оставался месяц, целый месяц до совершеннолетия.
Ступени не желали принимать меня, выскальзывали из-под ног. А вот и дверь. Я позвонил в звонок, и мне показалось, что он прозвучал непристойно громко. Что этот звук, резкий звук звонка, станет той последней каплей, которая меня окончательно… окончательно…
Дверь открыл Мефодий.
Нет, это мне только показалось, что был Мефодий, потому что я только Мефодия и ожидал видеть. И только через секунду я понял, что открывший дверь был где-то на полторы головы ниже Кости-Мефодия, уже в плечах и с пошло разъехавшейся талией, чего не позволял себе спортивный ублюдок Константин Владимирович.
Хомяк, это был он.
— Давай забирай своих блядей, — хмуро сказал он. — Дурак ты, сутер. На хера ломил гниляк Мефодию? Это же ссученный дятел. С ним шутить не стоит. Ладно… давай, не топочи. Они все спят. Постой в прихожке, болван.
Я чувствовал в его голосе нотки тяжелого презрения. Этакий акт снисхождения: постой, сутерок, в прихожке, а то злые большие дяди проснутся и тебя, гаденыша, задавят, и поделом тебе, падаль. В коридор вышли девчонки, лица их были блед ны, ни кровинки, но, как я ни присматривался, не мог разгля деть крови или синяков. Если и перепало, то побили технично, без следов. Глаза какие-то потухшие. Особенно у Кати. Она тряслась, словно ее знобило, хотя в квартире вовсе не было холод но, да и на улице не было холодно. Наверно, холод этот шел изнутри.
— Забирай, — коротко сказал Хомяк и, подтолкнув девчонок к выходу, подождал, пока я выйду вслед за ними, и с грохотом захлопнул дверь.
Только на улице я спросил:
— Катя… ну что?
— А ничего, — сказала она. Казалась нежданно спокойной и сосредоточенной. — Ничего. Обычная групповуха. Так сказать, повторение пройденного: меня Костик трахал. Правда, на пару с Хомяком и — потом — этим Кирюхой. Он мне все порвал, тварь. Еле на ногах… вот так
Я скрипнул зубами, и Олеся продолжила то, о чем говорила Катя-Ксюша:
— Зверюги они, водку хлестали, а когда Хомяк сказал, что Катька от него залетела, то Мефодий подмигнул и толкнул Катьку в бок Сказал: дескать, может, все-таки от меня, бля? Ах нет… с ним последний раз года полтора назад она спала? Ничего, освежим. И освежили. Ублюдки. Я думала, они Катьку задавят своими мясами перекачанными. Твари.
— Ладно, Олеся, не надо, — сказала Катя. — А Костя молодец. В свое время он говорил, что хочет от меня ребенка. А теперь, наверно, загубил хомяковского ребенка.
— Да ты что?!
— А что? Он меня толкнул, меня как прожгло. Сейчас в гинекологию поеду.