— Сейчас еще закрыто.
— Позже поеду…
Я слушал разговор двух юных проституток, только что отработавших тяжелейший вызов, и перед глазами, колыхаясь, как марево, черными, упруго очерченными тенями проступала ненависть.
Она не исчезла. Она все так же чернела перед глазами. Я никогда и никого так не ненавидел. Хотя причины были, и были хорошие кандидатуры для этого самого черного и, наверно, самого сильного чувства: я мог ненавидеть Кольку Голика, покойного Клепу (еще при жизни, разумеется), Ильнару, Анну Борисовну, даже Апку — она тоже могла заслужить мои черные чувства, хотя, конечно, не произошло этого. А вот Костя-Ме-фодий прокрался к самому дну моего существа. Там, на дне, и плескалась, ползла, накипала эта черная-черная лужица — ненависть.
Примерно дня через три я сказал Кате:
— Что ты думаешь делать?
Мы с ней в кабаке сидели. Она только что от своего гинеколога, белая вся, трясущаяся, сигарету одну от другой прикуривала.
— А что тут делать? — отвечает. — Аборт, скорее всего, придется делать. Болит все.
— Ты не поняла. Я не о ребенке, я о Мефодии.
— А, о нем, — безразлично откликается она. — А что — о нем? Что я могу сделать? Этот козел мою жизнь перелопатил, но я сама виновата… зачем купилась, а? Я ведь сейчас сижу и думаю: наверно, будь какая-нибудь блестящая возможность, в сравнении с нынешними, я бы опять купилась, верно. Дура. Так что мне нечего на этого урода сетовать. Убить его, конечно, мало, но все равно…
— Не мало.
Она вздрагивает и на меня смотрит, ежась и вжимая голову в плечи, как от холода:
— Что?
— А что слышала, моя дорогая. Я не понимаю, почему такие самодовольные и трусливые твари, как этот Костик, вообще могут жить. Я с детства на таких насмотрелся. Был один такой Клепа, который сдавал внаем мою мать, а потом она пожаловалась, что он ее гнобит… ну и все.
— Что — ну и все?
— Убили его, Клепу этого. Он ее сутенером был. А Костик хуже любого сутенера. Потому что такие, как Геныч, хотя бы считают себя обязанными отвечать за тех, кто им доверился.
Это все, конечно, прекраснодушные переливания из пустого в порожнее, но тем не менее… я не знаю, Катя, но эту тварь надо прихлопнуть. Этого Мефодия.
Она тогда сжала губы и сказала:
— Я тоже так считаю. Но только ответь мне, Рома… ты что, вмазался, что ли?
— По зрачкам просекла? Да, героином задвинулся. Да маленький дозняк, всего-то с куб. Ничего, так спокойнее. Не подсяду, не волнуйся. Ты, само собой, знаешь, где он, Мефодий, живет? Он ведь один живет, насколько я знаю.
— Да, вроде как один. Только вот…
— Что — только? Он ведь не ожидает от нас такого шага. Пойдем проследим. Если будет один, то мы его…
— Если будет один, — повторила Катя.
Он был один. Он ничего подобного в самом деле не ожидал. Когда недовольно раскатил: «Кто-о?» — Катя спокойно (у этой девочки вообще была потрясающая для ее возраста и пола выдержка) ответила:
— Это я, Костик. Мне с тобой так… перемолвиться надо. Открой, пожалуйста.
— Пере… что? — бухнул за дверью его голос, а потом Мефодий все-таки открыл. Катя впорхнула в прихожую, я шагнул за ней следом. Сердце высоко подпрыгнуло, высоко, еще выше Кати, которая буквально бросилась на Костика… Мне в первый момент почему-то показалось, что она его хочет обнять. Ну, думаю, все, проняло девчонку на сентиментальность, дескать, любимый мой, родной, вот и я, твоя падшая, принимай меня такой, какая есть. Вся эта белиберда еще не успела протащиться в моем мозгу, как Катя взмахнула рукой и ударила Мефодия. Он огромный, он. даже не шатнулся, только голова дернулась и глаза выпучились ошеломленно… Наверно, у него на уровне рефлексов противодействие заложено, потому что он ответил через считанные доли секунды. Легко так, незначительно от махнулся, но удар Кате в живот попал, она упала. У нее и так страшные проблемы по женской части после той группозухи наклюнулись, а тут еще, еще — и как я увидел ее цепенеющее лицо, так что-то взорвалось во мне. Я и не думал, что во мне столько силы: я ударил его два раза, перехватил Мефодиеву ручищу в локте и на излом пустил — изо всех сил. Кость хрустнула, он взвыл и упал, ударившись головой о тумбочку. Я выхватил нож, который только что вот из кабака стащил, и целился ему под ребра, но в последнее мгновение ударил в ладонь. Насквозь. Пришпилил его к обувной тумбочке. Стало светло и остро, хотя за секунду до того как в тумане плыл. Картина страшная: Мефодий, оглушенный двумя ударами в башню, на полу распростерт, одна рука перебитой кистью висит, из второй кровища хлещет — а рядом Катя, в позе эмбриона, колени чуть ли не к лицу прижала, и видно, что боль жуткая. Дикая.