Но сейчас было совсем другое дело. Меня искали братки, Не иначе — мефодиевские.
Мне срочно нужно было уматывать из Саратова. И тут повестка пришлась как нельзя кстати. По крайней мере, я тогда так это с перепугу решил для себя. А что? Два дня комиссии — и вперед, солдат! Тем более что был конец июня, весенний призыв уже заканчивался.
Так что законопатили меня в часть в самые короткие сроки. Сунули в вагон и со стадом таких же остриженных баранов двинули куда-то… как сказал мне один дебил, у которого я спросил: «Куда везут-то нас?» — «По рельсам, бля!»
Перед отъездом мне удалось справиться о Катьке, оказалось, что ей уже лучше, что ее скоро выпишут и никто ее не беспокоил, так что тут можно было быть относительно спокойным: если бы бандиты Мефодия были уверены, что Катя в деле, что она убила Костика, то они не стали бы дожидаться ее выписки из больницы, замочили бы прямо в палате. Тем более что у Кати с больницами вообще не сложилось, я так понял: в свое время у нее крыша поехала на процедурах, на черепушку которые, и потом влипла она из-за того конкретно. С тем делом, когда Котел откинулся, кони двинул.
Привезли нас «по рельсам» в городок где-то под Тверью, что ли. Сослуживцы мне достались еще те: половина из деревни, почти неграмотные, вторая половина судимость-условняк имеет. Без «бля» толком никто двух слов связать не может. А еще был интеллигент, из университета, так тому в первую же ночь такое высшее образование устроили, что он вообще дар речи потерял. Икал только и головой мотал.
Про первые полгода ничего не помню и помнить не желаю. Блекло, тошнотно и размазанно, как та каша, которую выдавали на завтрак, обед и ужин. Особенно доставали меня эти идиотские названия, которые среди бравого личного состава хождение имели: «дух», «запах», «слон», «черпак» и так далее. Меня в глаза «запахом» зовет, а от самого несет как из помойной ямы, в которой стадо козлов поселилось. Уроды. Многие представляли армию как нечто инфернальное, жуткое, мало чем от зоны отличающееся. Особенно в свете того, что об армии пишут в газетах, как клопомором травят бедных призыв-ничков страхом. Да ничего в армии страшного. Просто противно, нудно и — вопрос лезет в глаза, в уши, плотно забивает нос запахом немытого тела — зачем… зачем, к чему все это? Быть может, я говорю это с высоты своих метра девяноста, восьмидесяти девяти килограммов костей, сухожилий и чистых, без примеси жирка, мышц. Но я говорю это и из выгребной ямы жуткого своего детства, приучившего меня выживать везде.
Я быстро выбился в авторитеты, даже недобрав срок службы для возведения в старослужащие. «Деды» меня не трогали. Сержант Грибулин, после того как я достал ему автомат, утопленный им по пьяни в глубоком (метров семь или восемь) пруду, хлопал меня по плечу и говорил: «Кашалот, бля!»
Откровенно говоря, мне было смешно. Передо мной проходили вереницы людей, которые не сумели найти своего места в жизни и тупо просирали дни и месяцы в огромном всероссийском сортире, гордо именуемом рядами Вооруженных сил. Большая часть этих самых сил была вооружена наглостью, вызревшей в недрах старых слабостей и обид, или тупой, забитой покорностью. В зависимости от неофициального армейского статуса. По крайней мере, там, где служил я, было только это. Да, есть лихие армейцы, боевые орденоносные офицеры. Самого лихого и храброго, которого я когда-либо видел, посадили за убийство трех московских проституток. Вот так.
Я часто за собой замечал, что я как хамелеон. Меня сложно вычислить, сложно влезть в душу. У меня словно много их, этих душ. Как жен, как смертей у кошки. И армии меня не перемолоть было. Тех дубов, которых призывали из деревень Большая и Малая Хуевка, быстро обрабатывали, только стружки летели. Я же не дерево. Иногда я ощущал себя не из плоти и крови, а сложенным из нескольких пластов земли: один корявый и тяжелый, с прослойками черной злобы, второй мягкий и светлый, обманчиво податливый и пластичный, третий — как магнитный железняк — притягивающий, стойкий. Надежный. И потому, что такой я многослойный, не взять меня — ни динамитом рвануть, ни пробить, ни промыть. Ни кусками поломать и сложить, как послушную пирамиду.
Ладно. Гоню. Бывает.
В армии все переменилось, как назначили к нам майора Каргина и — в мою роту — капитана Заварова. Каргин был круглый тип, совершенно не похожий на военнослужащего, в очках и с лоснящимся как от жира подбородком, круглым и безволосым, как у бабы. Круглые глаза, круглые плечи, массивный живот, выставленный над ремнем на манер тарана. Выручал его только голос — низкий, рокочущий, способный и мурлыкать бархатно, и чеканить каждый слог, и зубодробительно раскатывать басовый рев приказа: «Смиррррррно!!» Заваров же, напротив, этакой брутальной наружности, чем-то неуловимо напоминал мне саратовского бандюгана Кирюху, но при этом имел длинную, тощую фигуру, похожую на вопросительный знак и несоразмерно длинные красные руки-клешни. Редковолосый белесый хохолок торчал над арийским профилем и тусклыми белужьими глазами. После их водворения в части я сразу же пошел на повышение. Майор назначил меня сержантом и командиром отделения. Смысл и причины этого назначения выяснились достаточно скоро и оказались куда как неожиданными.