Я приехал в Москву, имея в кармане сто долларов, и завалился в первый попавшийся кабак. Мне нужно было отдышаться и собраться с мыслями. Этот поход в кабак оказался роковым. Уже на следующий день у меня появились деньги, чтобы снять квартиру. Чтобы купить себе новый костюм и туфли, потому как мой единственный и неповторимый камуфляж, выданный при демобилизации, вызывал скорее косые, подозрительные взгляды, чем ровную приязнь или хотя бы равнодушие.
Пересмотрел то, что я накропал на этом ноутбуке, и поду-мал, что начал вдаваться в морализм. Чушь собачья. Это у меня осталось от Катьки — она любила порыться в себе, вывернуть себя наизнанку, сделать себе больно. Горе от ума.
Так вот, о встрече в кабаке. Встретил я тут двоих парней, а с третьим познакомился чуть позже, он завалил в кабак уже под утро. Моих новых знакомых звали Юлий и Алексей. Последний был таким же дембелем, как и я, только демобилизовался он гораздо раньше, на полгода раньше. Он сам мне об этом ска» зал, критическим взглядом осматривая мой потрепанный камуфляж Сам-то он на дембеля мало походил: в кожаных бор-ках, в черном свитере с вырезом. Я почему-то решил, что он местный, московский. Оказалось, не тут-то было. Из глуши, из Вологды-гды-гды. А Юлик — тоже в рифму: из Караганды, не казах, нет, но в Казахстане его угораздило родиться как болвана. Они сами ко мне подсели, пили текилу. Я в Саратове хоть и продвинутым пареньком считался, развитым не по годам, как говорится, но текилу не пробовал ни разу. Попробовал.
Ребята конкретные оказались. В смысле — откровенные, говорили напрямую, а не ходили вокруг да около. В Москве они только месяц были, но уже, судя по виду, хорошие бабки оттопыривали. Правда, я выпил хорошо, потому толком не мог понять, чем, собственно, они занимаются. Дошло это до меня только тогда, когда третий появился, Виталик, а с ним какой-то кавказец усатый. Кавказец угощал этого Виталика бухлом, а потом соскочил.
Когда я узнал, чем ребята занимаются, меня чуть не вырвало всем, что съел и выпил за ночь, а втюхал я в себя на почти все имеющиеся у меня сто баксов. А понял, когда Юлий спросил у Виталика:
— Ну что?
— Нормально, — ответил тот. — Только заводится с подсосом, как старый движок
Примерно так же любила говаривать виоловская Олеся, когда рассказывала про виповскую клиентуру из администрации, имеющую проблемы с потенцией. У них вставало только после минета.
Виталик увидел мое выражение лица. У него сразу поперла агрессия, он меня даже за рукав схватил и стал дергать, повторяя тихо и однообразно: «Да ты че, бля, обсос, да ты че, бля, обсос». Наверно, он перешел бы к более активным действиям (он вообще был активным, как я потом узнал, в отличие от Леши, который предпочитал быть пассивным), если бы его не остановил Юлик Правильно сделал. Я бы этого Виталика по полу бы размазал, все-таки центнер весу, кандидат в мастера и спецназ. Да только Юлик сказал:
— Все, ребята. Спокойно. Ты, Виталий, не прав. А у тебя выдержка хорошая. Десант, спецназ?
— А ты откуда знаешь?.
— Да я сам такой же.
— Какой?
— Спецназ внутренних войск. Бывший. «Краповый берет», в общем.
— Знаю таких. И что же ты, «краповый берет», по Москве с колечком в правом ухе рассекаешь?
— А вот жизнь такая, спецназовец. Рассекаю. Вот Лешка тебе скажет, как он до колечка и прочей веселой атрибутики добрался. Как он повесившегося сослуживца своего снимал с дула стодвадцатидвухмиллиметровки. Вот там и корни.
— Ты мне что, на жалость давишь, что ли?
— Беспочвенный ты разговор ведешь, Роман. Тем более после того, что ты нам тут выболтал. То есть — поведал. Или соврал?
Взгляд его заострился, стал колючим. Нет, не неприязнь, а какое-то испытывающее отчуждение. Давил, давил. Я тяжело сглотнул, и поднялось мутное, опьянением встревоженное воспоминание: клин света в затылок, полутонами-бликами исполосованные лица напротив, тик-так, вспрыгивает баламутящий ночной мир — и выхватывается моя рука с бокалом, губы, независимо от меня самого отчужденно выталкивающие слова об Алке, о Катьке, о майоре Каргине и Костике-Мефодии. О «Виоле» и Ильнаре. Рассказал. Все выболтал первым попавшимся, первым встреченным мною в Москве людям. Честно говоря, выболтал я им все, что только можно было выболтать, как позже сообщил мне Юлик. Даже о происшествии на КПП, даже о смерти Мефодия. Я вообще не относил себя к повышенно болтливым людям, но тут я выдал на-гора такую чудовищную массу информации, что даже не поверил тому, что так жестоко и так обильно возвращала мне память. Юлий пристально смотрел на меня, не мигая, и чувствовалось, что он не просто так подсел ко мне и не просто так завел этот разговор. Я сидел не шевелясь. Только почувствовал, как заиграли желваки на скулах.