ми о кошерности, а инспектора Дова Йосефа[141] знали об этом, однако поймать его с поличным так и не смогли. Еды я приготовил человек на сто, но гости съехались со всей долины. Сто человек уселись за стол, а остальные стояли, смотрели и принюхивались, однако никто не жаловался, потому что собрались они не столько ради угощения, сколько из-за собственного любопытства. Когда любовь сочетается с серьезностью, Зейде, ничто не может встать у них на пути. Был чудесный солнечный зимний день, однако для меня это не было сюрпризом, так как я знал: в день свадьбы, приготовленной по всем правилам, погода просто обязана быть хорошей. Я сбегал к плотнику и раздобыл у него досок, сколотил их и поставил на козлы, затем расстелил белые скатерти, и все это сам, представляешь? Потом я искупался, надел синие брюки с белой сорочкой, как подобает избраннику сердца, встал у калитки и говорил всем прибывшим: «Заходите, заходите, друзья! У нас сегодня свадьба! Молодцы, что пришли, друзья, заходите!» Гости расселись с серьезными лицами, а запахи, поднимавшиеся от столов, напоминали людям о родном доме. В Библии написано: «пища духовная». Так я тебе скажу, что нет для еврея духовной пищи лучше, чем та, что утолит тоску по дому. Есть пища для тела, например, мясо с картошкой, а есть — для души, такая, как рюмка вина и кусочек селедки… Затем приехал раввин из Хайфы, с шестами и хулой. Он подошел к столу, а Папиш-Деревенский, который релегиозных на нюх не выносит, и говорит: «Ребеню, у нас здесь не так уж и кошерно, это все больше для язычников» — и подмигнул мне обоими глазами. Все дело в том, что он не умеет подмигивать одним глазом — они у него оба закрываются. А я услышал и испугался, потому что подумал, будто он каким-то образом узнал про итальянца и про лагерь. Но раввин оказался тоже не промах, он посмотрел на Папиша и сказал ему: «Реб ид, я разве спрашивал вас, кошерный ли здесь стол?» А тот говорит: «Нет, не спрашивал». Тогда раввин заявил: «Так если вас не спрашивали, зачем вы отвечаете?» После этих слов он сел за стол и кушал так, будто назавтра его ожидают Йом Кипур[142] и Девятое Ава[143] одновременно. Ребе ел руками, причмокивал губами и вытирал кусочком хлеба тарелку, потому что про раввинов можно сказать всякое, но только не то, что они глупы. Потом он принялся надоедать с вопросами: где же невеста, и кто она такая, и почему не приходит… А я сказал: «Не волнуйтесь, ребе, все уже приготовлено, и теперь осталось надеяться, что она посчитает нас достойными и придет». Раввин посмотрел на меня и говорит: «Реб ид! (Он ввертывал «реб ид» при любом удобном случае), это всего-навсего невеста, а не Мессия». А я на это говорю: «Для меня эта невеста и есть Мессия». Таких слов он уже не мог вынести — вскочил из-за стола и сердито заявляет: «Мессии я пока что здесь не вижу, зато осла уже разглядел!» А ведь этой шутке не меньше трех тысяч лет! Ребе собрался было уходить, да четверо парней помоложе подхватили его под руки и усадили обратно на стул, так что пришлось ему ждать невесту вместе со всеми. Мы ждали и ждали, но что-то произошло, и Юдит не пришла. Только ты вдруг появился, Зейде, — маленький мальчик со свадебным платьем в белой коробке, которую ты держал в руках, вот так… Ты помнишь это, Зейде? Как можно такое забыть? Когда ты показался, все гости умолкли и уставились на тебя. А ты направился прямо ко мне, и в тишине можно было услышать, как бьются наши сердца — твое и мое. Ты всучил мне коробку с платьем и пустился наутек, не оглядываясь назад. Я кричал тебе вслед: «Зейде! Зейде! Что случилось?!» Я орал, как сумасшедший, не стесняясь гостей, но ты так и не обернулся. Ты разве не слышал, как я кричал тебе? Ты не помнишь? Как можно забыть такое?! Ты убежал, а я открыл коробку и вытащил из нее свадебное платье. Оно было таким белым и пустым без Юдит внутри! Все ахнули. Люди всегда изумляются, когда видят свадебное платье, и для них уже неважно, есть внутри его невеста или нет. Тогда эти четверо парней буквально подтащили ко мне раввина, взяли в руки четыре шеста, а я, с платьем в руках, стал под хупу и сказал: «А вот и невеста. Можете начинать». И слезы покатились из моих глаз — точно так же, как сейчас. Как я погляжу, Зейде, у тебя тоже, хоть я и не понимаю, почему ты должен плакать. С тобой ведь ничего плохого не случилось. Для тебя так даже лучше… А раввин посмотрел на меня и сказал: «Реб ид! Я не позволю вам смеяться над собой и над еврейскими обычаями!» Он вновь попытался улизнуть. И снова четыре крепких парня подхватили его под руки. Тогда, должно быть, он понял, что еврейскому Богу угодна эта свадьба, и как миленький отпел все положенные молитвы. Я надел кольцо на пустое место — то, где должен был находиться ее палец, и без запинки произнес: «Ты посвящаешься мне через это кольцо по праву Моисееву и Израилеву!»[144] Несмотря на то что Юдит там не было, все знали, о ком я говорю, а она, хоть и не пришла, стала мне женой. Все в деревне были этому свидетелями. Ты была там со мной, Юдит, ты — моя.