— Нет, не говорила, — ответил я и весь сжался изнутри в ожидании следующего вопроса.
Яаков изучал меня сквозь щелочки глаз.
— Мне пора идти, — заторопился я.
— Мать иногда делится с сыном своими тайнами.
— Только не моя мама. Ты знаешь о ней гораздо больше меня.
— Ты бывал с ней больше, чем я, — возразил Яаков.
— Мне действительно пора идти, Шейнфельд.
Он скривил губы в невеселой усмешке: «Шейнфельд, Шейнфельд», а затем спросил:
— Как же ты доберешься домой? Ведь уже совсем поздно и автобусы не ходят. Давай-ка я постелю тебе в другой комнате.
— Я пойду пешком, — мое терпение иссякало. — Как раз к утру и доберусь в деревню помочь Моше с дойкой.
— Отсюда до деревни пешком? Через лес, ночью? Это опасно!
— Опасно? — засмеялся я. — Ангел Смерти любит порядок. Он услышит, что меня зовут Зейде, и отправится на поиски кого-нибудь другого. Будь осторожен, Яаков, когда ты со мной рядом, он может попасть и к тебе.
— Ты уже не ребенок.
— Я еще не старик.
— Ангел Смерти — как хозяин плантации, — сказал Яаков. — Каждое утро он гуляет между деревьями, выискивая созревшие плоды. Был у нас один такой гой. Он помечал деревья, плоды на которых уже созрели, цветными ленточками. И еще одна странная привычка была у него — всегда запасаться провизией на дорогу. Даже когда он собирался за покупками в магазин, захватывал с собой небольшую котомку с хлебом, сыром и флягой воды, чтоб ни к кому не пришлось обращаться с просьбой о помощи. И вот однажды…
— Яаков, — поднялся я, — эту историю ты доскажешь в следующий раз. Мне действительно нужно идти.
— Разве ты не хочешь, чтобы я угостил тебя забайоне,[84] которое ты так любишь?
— Нет, Яаков, я лучше пойду.
— Тогда иди, Зейде. Чтобы ты потом не говорил, будто твой папа удерживает тебя силой…
— Тебе было вкусно? — летело вслед за мной.
— Очень! — ответил я на ходу, убегая в темноту. — Очень, очень вкусно!
— Я приглашу тебя снова, и ты придешь, ведь правда? — прокричала темнота мне вдогонку.
— Приду, приду!
Я спустился по восточному склону холма, скользя ногами по камням и спотыкаясь о корни деревьев, и вот уже полной грудью вдыхал запах ила, поднимавшийся из вади. Поднявшись на другой берег, я отыскал тропинку и дошел по ней до шоссе. Как только я подошел к нему, издалека донесся шум мотора, желтые пятна фар заблестели у подножия холма, и вскоре показалась знакомая серебристая лошадка на капоте молоковоза.
В этом месте подъем заканчивался — Одед переключил скорость, поддал газу, и я выскочил на шоссе прямо навстречу пучку яркого света, со всей силы размахивая руками над головой. Сирена оглушительно проревела несколько раз в знак того, что я замечен, и огромное чудовище замедлило свой ход. Вскочив на ступеньку, я влез по лесенке внутрь кабины, взволнованый и раздраженный.
— А ты что здесь делаешь? — прокричал Одед. — Откуда возвращаешься? Что, взял в оборот какую-нибудь красотку из Тив'она?
— Не знаю я никаких красоток.
— А-а, понимаю… Снова навещал своего идиота.
— Если ты будешь обзывать моего отца, я стану обзывать нашего общего!
— Деликатесы ели? — продолжал орать Одед. — Догадался хоть прихватить для меня кусочек?
Долгие годы, проведенные в кабине ревущего дизеля, приучили его очень громко разговаривать — и в кабине, и вне ее.
— Бывают случайные попутчики, которые настолько пугаются моих криков, что тут же просят высадить их обратно, посреди дороги, — смеется он. — И дома та же история… Я помню, как Дина поначалу злилась на меня. «Почему все в деревне должны слышать, что ты мне говоришь?» — возмущалась она. Однажды, на подъеме к вади Милек, я понял, что не слышу своего голоса, даже когда разговариваю сам с собой. С тех пор я все время кричу.
Так, по крохам, я собирал картину прошлого — событий, происходивших еще до моего рождения, выискивая отдельные ее фрагменты в банкнотах Глобермана, в распрямленных гвоздях Рабиновича, в лакомствах Яакова, в записках немого дяди Менахема, в прикосновениях Наоми и криках Одеда.
— Придет день, и ты напишешь обо всем этом! — орал он мне на ухо. — Иначе зачем я тебе рассказываю все эти истории? Ты напишешь, чтобы все узнали! Слышишь, Зейде? Пообещай мне!
УЖИН ТРЕТИЙ
Глава 1
На своем третьем ужине у Яакова мне довелось побывать лишь спустя двенадцать лет, два года из которых я провел в Иерусалиме, учась в университете, а остальные десять — в хлеву у Рабиновича. Наследником всего своего хозяйства Моше выбрал меня, однако Одед совсем не расстроился. Коровам он предпочел стального коня, на котором возит меня время от времени к Наоми.