Бертран захохотал. Максимилиан сдержанно улыбнулся:
– Приятно вспомнить старое! Клеми готова уйти домой вместе с Мишелем в любой момент, но он спокойный ребенок, мы надеемся на лучшее... Я вижу свободный экипаж! Бертран, беги-ка, займи его скорее.
– Выпьем сначала в «Белой мельнице»?
– Старухи в церкви были правы, да? – поддел его младший брат. – Верю, верю, что ты скучал не только по родным пескам, но и по родным виноградникам. Я-то был бы рад перед нынешним вечером пропустить с тобой стаканчик, – оживление исчезло с лица Максимилиана. – Но Клеми рассердится, если я сразу же не привезу тебя домой. Так что давай сейчас поедем на улицу Вильнев, а остальное успеется. Надолго ты к нам, Фред?
– Пока не знаю. Первая лекция в расписании стоит третьего января. Может быть, уеду первого, может быть, раньше. У меня есть еще работа, и все зависит от того, как она здесь пойдет на свежую голову… Нет, нет, вы садитесь в фиакр, а я останусь. Прости, Макс, я должен был сразу тебе сказать. Извинись за меня перед Клеми. Я просто не могу сейчас идти домой. Ничего не спрашивай. Заберите мой чемодан и портфель. Увидимся в церкви.
– Фред!!!
Но Фредерик отсалютовал зонтом и пошел, чуть спотыкаясь на неровных булыжниках и больше не оглядываясь, в другую сторону от дома, к порту и океану. Максимилиан знал, что догонять и уговаривать его бесполезно – только кучера насмешишь.
IV
Серый песок, серая вода, серое небо в сером тумане, грязно-белые, почти серые чайки. Вот такая она зимой, его родина. Профессор Декарт закутался в пальто и придержал шляпу – ветер был резкий и холодный. Он стоял на причале и глядел, не отрываясь, как волны набегают и разбиваются о дощатый настил. Увидел, что идет высокая волна, отступил, но недооценил ее силу – его всего окатило брызгами. Фредерик озадаченно взглянул на себя и засмеялся. Купаться он, конечно, не отважился бы, хотя мальчишкой на спор забегал в воду и в декабре, и в январе. Но и сейчас не почувствовал ни злости, ни досады, хотя сырость моментально пробралась под одежду и ему стало по-настоящему холодно. В этом символическом купании был какой-то важный смысл. Как будто океан узнал его и поздоровался. «Да, видишь, это снова я, – ответил профессор Декарт. По привычке одиноких людей он довольно часто разговаривал сам с собой. – Самому не верится. Постранствовал и будет, по доброй воле больше не уеду так надолго...»
Он подождал, пока одежда высохнет на ветру, и пошел в портовый ресторан Турнеля. С удовольствием заказал Пино де Шарант на аперитив, полдюжины устриц, белое вино, сардины с жареной картошкой – обед мечты для парижанина поневоле, долгие годы хранящего воспоминания о кухне своей родины. Свой обед ел очень медленно, никуда не торопясь. Но время шло еще медленнее. Он заказал виноградной водки и выпил у обшарпанной стойки, потом спросил еще. Завсегдатаи обсуждали с хозяином последний улов сардин и жаловались, что парижские коммерсанты скупают весь «урожай» устриц еще в море. Папаша Турнель их заверял, что дружит с капитаном флотилии и своими коронными блюдами будет кормить и при республике, и при империи, и при короле, и даже, не дай бог, при революционной смуте. Фредерику почему-то захотелось, чтобы трактирщик его узнал. В тот год, когда он работал учителем в лицее на улице Генриха Четвертого, он довольно часто здесь обедал. Но папаша Турнель хоть и поглядывал на него время от времени, и во взгляде его читалось смутное узнавание, ничего не сказал. Что ж, прошло двадцать лет. Перед стойкой каждый день мелькает столько людей, что его лицо давно изгладилось из памяти.
На улице начало темнеть. Выходить из тепла не хотелось, но деваться было некуда. Фредерик вышел на набережную, окинул взглядом башню святого Николая и медленно двинулся вперед, к центру города, к ратуше, к белым зданиям с изящными аркадами. Он хотел увидеть их, пока день не погаснет. Впереди еще несколько дней, но он понимал, что уже вечером его захлестнет суета, появятся неизбежные обязательства, начнутся утомительные встречи, а потом еще надо будет закончить работу, на которую он возлагал такие надежды в Париже. Нынешней светлой грусти и чувства полного единения с родным городом после многолетней разлуки ему больше не испытать.