-- Да, -- просто и спокойно ответила она.
-- За что же?
-- За вчерашнее.
-- Что ж было в этом дурного с моей стороны? Или я быть может очень скверно пел?
-- Неправда, неправда, -- произнесла она оживленно и несколько раздражительным тоном, -- зачем вы вот опять глупости говорите; вы поете очень хорошо...
-- Так за что ж вы рассердились?
-- А за то, что вы меня заставили слушать. Это не хорошо.
-- Но ведь вы сами слушали, стало быть, вам это нравилось.
-- Да.
-- Так что ж тут нехорошего? Простите, Варвара Михайловна, я не понимаю, вы ставите меня в тупик.
-- А я вижу, что вы хотите еще больше сердить меня. Никакого тупика тут нет, и вы сами понимаете, почему это не хорошо. Послушайте, Сергей Платоныч, не говорите вздор. Давайте лучше объяснимтесь.
-- Простите, Варвара Михайловна, если я сказал вам что-нибудь не так; я готов с полной искренностью ответить на все ваши вопросы.
-- Вот что я вам скажу. Я недавно вышла из подростков, но ведь недаром же с детских лет я хозяйка в доме, и папа дает мне полную свободу делать, что я хочу -- меня ведь на помочах не водили и не водят, отчета с меня ни в чем не спрашивают, так я за себя сама перед собой отвечаю. Я привыкла быть со всеми откровенной, и все мне друзья. Вы догадались, что я была предубеждена против вас, потому что ужасно много о вас наслышалась... дурного... вы сами это знаете. Говорят, знакомство с вами опасно... но я вас нисколько не боюсь...
"Вот как!" -- невольно подумал я.
-- Я нисколько не боюсь ни разговаривать, ни гулять с вами, где угодно, как вы сами это видите; но только я не хочу, чтоб вы... как бы это сказать... ну, ухаживали, что ли, за мной. Я вам не пара, я не хочу, чтоб могли подумать обо мне что-нибудь дурное.
Она говорила это с такой простотой, с такой бесконечной уверенностью в глубоком значении своих слов, что я невольно любовался ею.
-- Дайте мне слово, что вы совсем, совсем не будете ухаживать за мной, -- произнесла она тоном просьбы и, протянув мне руку, ласково, сердечно добавила: -- И будемте друзьями.
-- О, даю вам честное слово, от всей души обещаю вам, что я не буду ухаживать за вами, в том смысле, как вы это понимаете, -- отвечал я совершенно искренно, -- вы увидите, что я заслужу вашу дружбу и доверие.
Я крепко, дружески пожал ее руку.
-- Ну вот и отлично, -- сказала она с веселой улыбкой. -- А то, знаете, бегать от вас, делать в вашем присутствии великопостные мины это ужасно скучно, я к таким отношениям не привыкла: у меня ведь надо, чтоб душа нараспашку! Ну и тоже разговаривай с вами да примечай, не хотите ли вы меня опутать да мое сердце покорить -- это было бы мне ужасно противно. Я не знаю, сколько дней вам поживется у вас, но и в два дня мне эти отношения надоели. Теперь же, вы знайте, что покорить мое сердце вам не удастся, что всякое ухаживание будет мне только неприятно. Так-то-с, сударь! И буду я с вами разговаривать, как с добропорядочным господином.
Она кокетливо улыбнулась.
-- Ну, ей-богу же я не буду ухаживать за вами! -- воскликнул я с увлечением. -- А только вы не сердитесь, если я скажу вам, что вы приводите меня в восторг своими речами. Право же, я говорю это не для покорения вашего сердца, а по сущей правде.
-- Ну, ну, Бог с вами, говорите что хотите: я теперь уж не буду обращать внимания.
И потом помолчав, она с милой простотой добавила:
-- А поете-то вы хорошо. Ну-ка повторите-ка вот эту фразу:
...Бродила легкою стопой...
Я был польщен похвалой и возможностью сделать ей приятное, и вполголоса пропел ей желаемую фразу и весь конец арии.
Мы дошли тем временем до дому, и Варя опять оставила меня одного.
Казалось бы, теперь, уверенный в ее дружеском расположении ко мне и решив, как себя вести с ней, я мог бы спокойно ждать, когда она опять будет свободна и будет со мной; но никогда мне не было так мучительно больно остаться одному, как теперь, никогда минутная разлука не была для меня так тяжела. Я должен был сознаться себе, что люблю Варю. Но в этой любви было что-то покровительственное, что-то отечески заботливое: я "жалел" ее. В этой любви было что-то такое, что я сам становился защитником ее против самого себя же.
XII
Я жил в Шуманихе уже другую неделю. Мы осмотрели с Михаилом Петровичем все имение, обсудили все хозяйственные вопросы, пересмотрели все чертежи предполагаемых построек, и я, кажется, совершенно серьезно подумывал купить Шуманиху. По крайней мере, под этим предлогом я желал продлить еще мое пребывание здесь, чтоб лучше обдумать это дело.