-- Не говори мне этого, Варя, -- возразил я, -- я и думать не хочу, что мы с тобой расстанемся; мы еще поговорим об этом как-нибудь, а теперь -- теперь ты моя...
Я прильнул губами к ее прикрытому растрепавшимся локоном лбу, и потом мы долго сидели молча, наслаждаясь близостью друг друга, без слов понимая, что сердца наши полны любовью. Закрыв глаза, она лежала у меня на руках, как уснувшее дитя, с блаженной улыбкой на губах.
Я поцеловал ее закрытые глазки и, наклонясь к самому уху, прошептал ей:
-- Убаюкать тебя?
Она немного открыла глаза, шире улыбнулась и, снова опустив веки, прошептала:
-- Убаюкай.
Слегка покачивая ее на коленях, я вполголоса запел ей berceuse -- первое, что пришло мне в голову:
Sur mes genoux, fils du soleil,
Vainqueur au champ d'alarmes,
Le frais lotus d'un doux sommeil
Sur toi verse les charmes.
-- Это что такое? -- как сквозь сон, не открывая глаз, спросила Варя.
-- Это из оперы "Африканка", -- ответил я. -- Васко-де-Гама спит, а влюбленная в него африканка, опахивая его веткой лотоса, поет над ним.
И я опять запел, немного перефразируя:
Sur mes genoux, fille du soleil,
Oh, belle, dors sans alarme...
Le frais lotus...
Прислушиваясь к убаюкивающему мотиву, Варя как будто старалась разгадать смысл слов незнакомого ей языка: непонятны были слова, но понятна была песня -- это была нежная песня глубокой любви. Лицо Вари постепенно становилось серьезнее, выражение покоя согнало улыбку, и губки отделились одна от другой.
-- Ты засыпаешь, Варя? -- спросил я.
-- Нет, -- ответила она, не открывая глаз и только крепче обнимая меня.
-- Нет? -- недоверчиво спросил я, целуя ее.
-- Ну, если хочешь, да, -- сказала она, -- мне было так хорошо... А спать уже давно пора...
-- Хочешь, я унесу тебя к тебе наверх?
-- Неси, -- улыбаясь, согласилась она.
Я обхватил ее поудобнее, встал и тихонько понес. В те времена я мог легко снести и не такую ношу!
-- Ты не открывай глаз, пока я не донесу тебя, -- сказал я.
-- А ты не найдешь дорогу?
-- Да ведь дверь в твою комнату открыта, -- сказал я, не желая сознаться, что уже был в этой комнате. -- Там наверху одна дверь?
-- Одна.
-- И притом все-таки при луне теперь даже там наверху, должно быть, достаточно видно, чтоб разглядеть куда идти, -- сказал я, поднимаясь по лестнице.
"Скрипите ступеньки, стучите половицы, -- думал я, вступая на хоры террасы, -- теперь я не боюсь вас!"
-- Ну, пусти, -- сказала Варя, заметив по перемене температуры, что мы уже в комнате.
-- Постой, сейчас.
И я быстро сделал два, три шага, и бережно опустил Варю на постель.
-- Вот так... Спи, дитя мое, моя милая, -- сказал я, склоняясь пред изголовьем низкой кровати и целуя руки и лицо Вари.
-- Прощай. До завтра, милый. Спи и ты, -- нежно произнесла она, обвивая меня обеими руками за шею. -- И, ну, целуй еще раз, последний, на прощанье, хорошенько-хорошенько.
О, яд растлевающего, горячечного поцелуя! Кто не знавал тебя, тот не жил полной жизнью. Ты граница между мукой и блаженством. Ты смертного делаешь богом и ангела низвергаешь в ад. Ты беспощадно превращаешь человека в дикого зверя в тот самый миг, когда уносишь его в заоблачные выси недосягаемой поэзии.
Я целовал ее -- она сама этого хотела -- я целовал ее и был бы не виноват ни в чем... Я целовал ее... Она вздрогнула... она задрожала в моих объятьях... и вдруг с той же силой, с какой только что прижимала мою голову к своим губам, она толкнула меня прочь и почти громко закричала:
-- Уйдите, ради Бога, ради Бога, уйдите... скорее уходите... до завтра... пожалуйста, -- чуть не плакала она, -- да уходите же!..
Я не сознавал, что со мной творилось в ту минуту, я был обезволен и я уходил от нее, так же беспрекословно повинуясь ей теперь, как одно мгновение тому назад безвольно же отдался бы инстинкту животной страсти.
Я пришел в себя только уже внизу, запирая за собой дверь из зимнего сада на террасу. Я чувствовал, как лицо мое пылало, как билось сердце, как дрожали ноги. Ощупью я пробрался по коридору в зал, оттуда в столовую, затем в переднюю, находившуюся за комнату до спальни-кабинета... В передней горела лампа, и мой Лепорелло, по обыкновению, дожидавшийся меня, чтоб помочь мне раздеться, спал крепким сном. Он сидел в углу на решетчатом диване, с откинутой назад головой, со сложенными по-наполеоновски на груди руками и слегка прихрапывал.
Я разбудил его. Он вскочил, достал из кармана спички и пошел вперед меня зажечь в спальне свечи.
Когда он снимал с меня сапоги, я обратился к нему:
-- Так ты, Лепорелло, говорил: скотница... а?..
Его заспанное лицо исказилось плотоядной улыбкой.