Но Варя встретила меня сурово. Пожимая ей руку, я взглянул ей прямо в глаза и не заметил ни тени радостного волнения. Напротив, из-под ее наружного спокойствия и вежливого приветствия как будто пробивалось скрытое неудовольствие на мой приезд. Это меня рассердило.
Наскоро умывшись от дорожной пыли, я сел вместе с ними за стол.
Михаил Петрович, узнав, что я приехал посоветоваться с ним о немедленной продаже своего хлеба на корню, был озадачен и опечален. Кроме двоих местных скупщиков-кулаков, он никого не мог указать мне. Его печалило еще и то, что после двух лет полных неурожаев, нынче хлеба в моем имении были в превосходном состоянии, и можно бы исправить все прорехи минувших двух лет; продать же на корню -- это значило все равно, что вынести новый полный неурожай. Но делать было нечего: в деньгах я нуждался, как говорится, до зарезу. На лице Вари я прочел тоже некоторое участие к моему положению. Мы много говорили на эту тему, пока, наконец, в конце обеда я сам не перевел разговор на расспросы о их собственном житье-бытье. Михаил Петрович сразу сообщил мне самую крупную новость.
-- Варя вот замуж выходит, поздравьте.
-- Да? -- несколько замявшись, сказал я. -- Мне уже говорили на станции, но я не решался спросить вас об этом, думая, что вы может быть пока держите это в секрете. Позвольте же поздравить и пожелать счастия, -- добавил я, вставая и пожимая обоим руки.
-- Зачем секретничать-с, -- посмеиваясь, произнес Михаил Петрович, -- после Успенья и свадьба. Жених прекрасный: новый судебный следователь, сюда к нам в уезд, вместо Дмитрия Сергеича, назначен; молодой; ну а насчет красоты это уж ее дело-с, -- сказал старик, кивнув головой на Варю и с отеческой любовью смотря на нее.
Варя ярко покраснела.
-- Очень рад, очень рад, -- повторял я машинально, с официальной улыбкой, смотря то на отца, то на дочь.
-- Что же, Варя, надо будет спрыснуть поздравление-то, -- обратился к ней Михаил Петрович. -- Я пойду принесу бутылочку "шипучки", там у меня есть в подвале, -- сказал он, вставая.
-- Нет, зачем же тебе беспокоиться, папа, -- быстро прервала его Варя, и тоже встала, -- дай мне ключи от подвала, я схожу сама.
Ее, очевидно, пугало остаться со мной наедине.
-- Ну, поди.
Проводив ее любовным взглядом, Михаил Петрович наклонился в мою сторону и, со свойственной старикам болтливостью и таинственностью, прошептал, подмигивая:
-- Любит жениха-то своего, уж очень! Души не чает.
Я чувствовал, как у меня что-то подступило к сердцу, но я с любезной улыбкой спросил:
-- А вам разве не жаль расстаться с Варварой Михайловной?
-- Да мы и не расстанемся-с, -- ответил он с оттенком торжества над побежденным препятствием, -- ведь Александр Николаич, мой будущий зять, следователь уездный, и мы порешили, что его постоянная квартира будет в Шуманихе. Вот я ему и отдаю -- в наймы-с! -- вон этот флигель, -- сказал он, указывая мне по направлению одного из окон, -- там они и будут жить с Варей, там у него и канцелярия будет, и Варина классная. Она ведь нынче ребятишек грамоте учит. Она же будет у мужа письмоводителем-с! А я останусь здесь, в этом доме, один, помещиком. Ну, обедать, чай пить, все это, разумеется, будем вместе.
Варя принесла шампанское и бокалы. Михаил Петрович выпустил пробку в потолок, налил вино, мы чокнулись, выпили. Варя официально улыбалась; но ей это было, очевидно, не по душе. Я тоже был скверно настроен, потому что, встретил в Варе враждебное отношение ко мне, потому что не знал, как и когда мне удастся вызвать ее на объяснение. Завтра утром я должен был уехать, -- я об этом заявил Михаилу Петровичу с самого начала, ссылаясь на спешность моего дела по продаже хлеба, -- следовательно, объясниться с Варей было нужно непременно сегодня же, а ее поведение не давало на это ни малейшей надежды. Между тем я чувствовал, что интерес предстоявшей борьбы разжигал меня.
Приглядываясь к Варе, я заметил в ней перемену, и не в ее пользу; она возмужала, прежняя наивность выражения и детская прелесть сгладились, черты лица получили большую осмысленность, интеллигентность, но и большую резкость с отпечатком какой-то деревенской деловитости. Прежде в ней было больше поэзии. Но зато теперь предо мной был уже не выросший из коротеньких платьев подросток, а вполне сформировавшаяся женщина, красивая, полная жизненных сил и, конечно, сознающая и свою красоту, и силу, и свои права, и обязанности. Я чувствовал, что эта Варя уже не поддастся так легко обаянию страстного поцелуя; но я чувствовал также, что раз она ему поддастся, то уж ни перед чем не остановится, да и я с этим противником не нашел бы в себе достаточно великодушия для пощады.