И я с нетерпением озирался, отыскивая возможность и место для начала состязания.
Но после обеда Михаил Петрович потащил меня смотреть свои новые картины, потом новые усадебные постройки, будущую канцелярию судебного следователя, новую лошадь, новую молотилку, -- словом, день проходил, а я еще не успел сказать Варе двух слов. С дороги, шампанского и подавленной досады у меня начинала разбаливаться голова. Я отпросился у Михаила Петровича отдохнуть до вечернего чаю и ушел в кабинет.
Но спать я, разумеется, и не думал. Одиночество и лежание на кушетке томили меня еще больше, и чрез полчаса я уже шел по знакомой сводчатой аллее сада с тайной надеждой встретить Варю. Но, вероятно, она угадывала, что я буду искать ее, и нарочно пряталась. Я бродил одиноко по саду. Все было по-прежнему, только было заметно, что теперь больше все подрезано и подчищено, цветов гораздо больше, да в двух местах стояли новые деревянные скамейки, а та, чугунная, на которой я когда-то целовал Варю, была переставлена, и на ее прежнем месте теперь ничего не было. Вероятно, это Варя пожелала уничтожить воспоминание. Мне стало досадно и больно. Я уже несколько раз прошелся по аллеям, я видел, как приходил какой-то мужик поливать цветы, а Вари все не было. Отчаяние мое росло.
Наконец, я вернулся в кабинет, опять лег на кушетку и, чтоб немного рассеять скверное настроение, стал читать один из взятых с собой в дорогу новых французских романов, решив окончательно помириться с полной неудачей моего нынешнего посещения Шуманихи.
XXIII
Я продолжал читать, когда явился Михаил Петрович звать меня к вечернему чаю.
Варя сидела за столом в столовой, спокойная, красивая, довольная. Вероятно, то, что она удалялась от меня, нисколько ее не волновало. Я кусал губы и молча пил чай, слушая болтовню Михаила Петровича и обдумывая, как бы мне заговорить с Варей.
Не знаю, чем бы разрешилось мое трудное положение, если б не обстоятельство, которого не предвидел я и про которое забыла, очевидно, и Варя, потому, что она была застигнута врасплох.
Выпив торопливо свой чай, Михаил Петрович быстро встал.
-- Уж извините, Сергей Платоныч, -- обратился он ко мне, -- я вас оставлю-с. Сегодня суббота, надо с рабочими расчет произвести-с, и я пойду в контору кое-что подготовить. А уж вас пусть молодая хозяйка занимает.
Я торжествовал. Бровки Вари слегка сдвинулись. Она покраснела и улыбнулась деланной улыбкой. Но отступление для нее уже было невозможно, и мы остались одни.
Прошла минута тяжелого молчания. Я допил свой стакан.
-- Вам угодно еще чаю? -- спросила Варя.
-- О, да, Варвара Михайловна, и, если позволите, то я выпью потом и еще стакан, -- поспешно отвечал я, желая таким образом продлить наше пребывание за столом.
-- Пожалуйста, -- ответила она равнодушно.
Не предвидя, что мы останемся одни, Варя не поставила, как прежде, громоотвода, в виде прислуги в передней. Я мог говорить с ней свободно.
Но я долго не решался прервать молчание.
-- Вы счастливы, Варвара Михайловна? -- спросил я, наконец.
-- Да, -- ответила она, хмурясь и наклоняясь над стаканом.
-- И дай вам Бог, -- сказал я задушевным тоном. -- Едва ли кто-нибудь так желает вам полного, безмятежного счастия, как я.
Я остановился; она молча пила чай.
-- Не знаю, вспоминали ли вы обо мне, -- произнес я уже с возрастающей смелостью, -- но с тех пор, как я уехал отсюда, ваш образ всегда носился предо мной, и я много раз вспоминал о...
-- К чему вы мне все это говорите! -- довольно резко оборвала меня Варя, подняв на меня строгий взгляд.
Я взглянул на нее, опустил голову и несколько упавшим голосом продолжал:
-- За что же так жестоко, Варвара Михайловна? Разве я сказал вам что-нибудь дурное? Разве я сделал вам когда-нибудь какое-нибудь зло, что вы не хотите позволить мне даже сказать вам, что я вспоминал о первой встрече с вами, и для меня это воспоминание было всегда окружено светлым ореолом. Вы счастливы, и я говорю: дай вам Бог. Я, быть может, несчастлив, и вы не хотите позволить мне даже сказать вам, что и я был когда-то счастлив и что это исключительное мгновение в моей жизни связано с воспоминанием о вас. За что же так жестоко!
-- Не жестоко, а просто мне не следует говорить с вами об этом и вспоминать прошлое, -- отвечала она более мягко и несколько сконфуженно, -- я невеста.
-- Я это знаю, Варвара Михайловна, -- продолжал я, -- и, кажется, не сказал ничего такого, чего вам, как невесте, нельзя было бы выслушать. Мне кажется, и за первую нашу встречу, вы не можете упрекнуть меня в каком-либо неуместном слове, а теперь тем более. Вы сказали, что вам не следует говорить со мной об этом. Как это на вас не похоже. Точно вы какая-нибудь купеческая дочка, которой маменька не велела разговаривать ни с кем из кавалеров, кроме своего жениха. Назад тому два года я знал вас более смелой и самостоятельной. Если вы тогда чувствовали в себе довольно силы, чтоб не бояться разговоров и... Неужели вы с тех пор ушли назад и стали нравственно слабее!