И с этим страстным шепотом я приблизил свои губы к ее губам и впился в них, крепко прижимая ее к себе.
Поцелуй был медлителен и долог... Но, увы, это не был один из тех жгучих поцелуев, которыми мы с ней когда-то обменялись. Это была молитва без веры, это был только бездушный обряд, хотя и добросовестно выполненный с той и другой стороны. Я чувствовал, что я был холоден, и какой-то бес нашептывал мне лукавую мысль: "Не расхохотаться ли мне теперь ей в лицо". Но я чувствовал, что и она холодна, что она только верит мне, что она жалеет меня, что, целуя, она "делает доброе дело", а не любит меня: кровь не говорила в ней. И тогда мной вдруг овладело какое-то остервенение; и в тот самый миг, как губы наши разомкнулись, я вновь еще крепче обнял Варю и стал целовать ее, целовать без числа... Она слабо оборонялась, но я сумел вложить в мои объятья и поцелуи столько благоговейной любви, столько робкой нежности и столько бессилия пред неодолимой, разнузданной страстью, что только где-то стукнувшая в других комнатах дверь заставила нас вовремя опомниться.
Я выпустил вырывавшуюся у меня из рук Варю и, упав перед ней на колени и целуя ее руки, шептал:
-- Прости, прости...
Она слабо отталкивала меня, повторяя:
-- Довольно, довольно!..
-- Милая, дорогая, -- быстро заговорил я после минутного молчания, точно вдохновленный этими поцелуями, -- теперь опять я счастлив, я знаю, что я любим еще тобой, что в твоем сердце, принадлежащем другому, есть маленький уголок и для меня. И с меня этого довольно, и я ничего больше не требую. И, как две светлые звездочки, всегда будут сиять мне мои две поездки сюда. Что бы ни случилось теперь со мной -- я знаю, что где-то далеко есть сердце, которое меня любило так же бескорыстно, как я его. И ты, Варя, вспоминай эти моменты и не произноси над ними сурового приговора. Будь муравьем, трудись, но не закрывайся от луча солнца, от луча любви, если он к тебе проникает; не закрывай ушей, если заслышишь пение стрекозы. Подумай, не тогда ли были мы с тобой счастливы, когда слушали беззаботную стрекозиную песнь нашего сердца. Не бойся этой песни, не затыкай ушей, сидя только в своем муравейнике, и не жалей, что сегодня бросила мне крупицу от своих богатств.
И я опять целовал ее руки.
-- Довольно, пойдемте, нельзя оставаться здесь долее... Меня хватятся, спросят, -- говорила она перерывистым голосом, -- я сердита на тебя, это нехорошо, нехорошо...
-- Нет, милая, нет, тут нет ничего нехорошего. Я завтра утром уеду, и так же без следа пройдет сегодняшнее наше счастье, как прошло то, что было раньше.
Она уже была в дверях, но я схватил ее за руку.
-- Варя, после ужина попозже я приду на террасу, да? -- сказал я, смотря на нее влюбленным взглядом.
-- Нет, нет, ни за что; ни за что, не надо, не смей, не приходи, -- с испуганным видом замахала она на меня руками.
-- Отчего же не продлить еще минуту счастья? -- настаивал я. -- Ведь утром меня не будет, и навсегда...
-- Нет, нет, прошу тебя. Если ты любишь меня -- не приходи, иначе я действительно рассержусь на тебя, -- и она высвободила от меня свои руки и пошла по коридору.
-- Я повинуюсь тебе, потому что я люблю тебя, -- сказал я, следуя за ней.
Мы расстались до ужина.
XXV
А за ужином Михаил Петрович опять свернул разговор на тему о продаже моего хлеба и очень сожалел о моем положении. Он предлагал свои услуги, чтоб поехать со мной в город, но я отклонил его предложение, не желая его беспокоить. Варя молча слушала нас, и, порой неожиданно взглянув на нее, я подмечал ее обращенный на меня сочувственный, соболезнующий взгляд.
После ужина мы распрощались до утра. Я крепко пожал Варе руку.
"Пойти или не пойти?" -- раздумывал я, стоя перед постелью и собираясь раздеваться.
Я знал, что если я пойду на террасу, Варя по-женски посердится и все-таки выйдет на мой призыв, а затем... все остальное зависело только от меня; я знал вперед конец романа: такие книги я читал уже не раз, и теперь, не дочитывая последнюю сотню страниц и не заглядывая в окончание, я мог рассказать сам себе и обычную развязку, и скучный, хлопотливый эпилог... Притом же и книга чужая, и, пожалуй, придется еще считаться с хозяином за измятый переплет...
И, махнув рукой, я крикнул Лепорелло помочь мне раздеться, лег и скоро заснул, уносясь мыслями к новому приключению, начавшемуся несколько месяцев тому назад в Петербурге, на балу, и манившему меня теперь на южный берег Крыма. Плечи караимки...
Когда рано утром, тотчас после чаю, я выезжал из Шуманихи, Михаил Петрович и Варя провожали меня, стоя на крыльце. Варя была бледна и скучна. Мы обменялись с ней на прощанье долгим, выразительным взглядом.