Я подошел к картине. Это был недурно для любителя написанный этюд молодого березняка, с тетеревами на ветвях и скрытым в кустах охотничьим шалашом, из которого выглядывало дуло ружья.
Я похвалил работу.
-- А вы сами не занимаетесь живописью! -- спросил я как-то безотчетно.
-- Занимаюсь, -- несколько замявшись, ответила Варенька.
-- А не будет нескромностью с моей стороны, если я попрошу позволения посмотреть вашу работу!
-- Да не стоит, -- сконфуженно ответила она, -- я ведь плохо рисую.
-- Быть может это обычная скромность таланта! -- сказал я, и, почувствовав, что сказал банальность, тотчас прибавил: -- Я, впрочем, не смею настаивать, и если вы пишете только для себя, а не для показывания другим, то я подожду того времени, когда вы сами решитесь выступить на суд публики.
-- Нет... отчего же... если хотите, взгляните. Вот один мой пейзаж висит здесь, в гостиной.
Она встала и повела меня за собой в соседнюю комнату.
Стенная лампа с матовым колпаком слабо освещала большую гостиную, уставленную старинной мебелью, потертой, полинявшей, но носившей отпечаток прежней роскоши. Стены были голы, и только по темным полосам на обоях, да по вколоченным в разных частях крючкам можно было судить, что здесь прежде висели большие картины, куда-то теперь убранные. Взамен их, приютилась в узком простенке небольшая картинка в гладкой, золоченой рамке.
-- Папа говорит, что, по старым описям, здесь, должно быть, было много картин, да их все давно увезли в Петербург, -- как-то грустно произнесла Варенька, и потом с улыбкой прибавила: -- Вот я и повесила сюда мое лучшее произведение.
Я подошел к картине.
-- Погодите, тут темно, плохо видно, -- оживляясь, произнесла Варенька, -- я сейчас свечи зажгу.
Она нашла где-то на столе спички, торопливо зажгла две стоявшие на камине свечи в старинных серебряных подсвечниках и, взяв их, подошла к картине, освещая ее с двух сторон. Я стал всматриваться в ее произведение, а она так же внимательно всматривалась мне в лицо, стараясь уловить на нем правдивый приговор.
Картинка мне понравилась, не столько своей отделкой, в которой чувствовалась неумелость ученика, сколько теплотой мотива: с крутого глинисто-песчаного обрыва над рекой свесилась старая ива; возле нее извивается кверху узенькая тропинка; неба не видно; а по воде, к этому поэтическому уголку, скользит лодка, и в ней -- вероятно, сам автор картины -- девушка в голубеньком платье; она только что перестала грести, подняла весла и, обернувшись лицом к берегу, смотрит, куда ударится нос лодки. И над всем колорит теплых летних сумерек.
-- Это хорошо, очень хорошо, -- сказал я совершенно искренно. -- Я не буду говорить про некоторые недостатки письма, я может быть в этом и сам недостаточно компетентен; но что за милый мотив, какая поэзия в сочетании красок! Вы настоящий художник, Варвара Михайловна, -- продолжал я, невольно увлекаясь собственной похвалой, -- вы художник в душе, вы поэт. Это чувствуется и в выборе сюжета, и в тех именно мелочах картины, которые вы постарались особенно тщательно отделать. Посмотрите на эту тень под ивой, на ее отражение в воде, на эту капающую с весла воду...
Я обернулся и взглянул в лицо Вареньки: она была пунцова, как та роза, что украшала ее платье. Очевидно, я угадал и указал как раз на те места в картине, которые она сама больше всего любила. Я предупредительно взял у нее из рук одну из свеч и еще раз, ближе осветив картину, стал рассматривать детали.
-- Положительно, это хорошо, -- повторил я опять. -- Вам следует продолжать учиться и учиться, Варвара Михайловна. Отчего бы вам не поехать в Петербург, в какую-нибудь тамошнюю рисовальную школу... наконец, в мастерскую к большому художнику?..