Кэлум просто использует ее, безжалостно мстя той, что не захотела его принять, не захотела поддержать в его пути своим яростным светом. Он будет довольствоваться полуугасшей звездой, раз сверхновая когда-то обожгла ему руки. Он заставил пожалеть ее, пожелавшую светить бескрайнему небу, а не ему, в бесконечной тьме, заключенному в вечную ледяную пустоту.
Порой Диквей просто ненавидит Стеллу, но все не решается ее оставить. Уйдет она, и он снова будет один, отчего ему невыразимо тошно, как будто бы ему в глотку заливают ледяной свинец, издеваясь над всеми законами природы и физики.
Он ищет способы, ищет отдушину, то, что спасет его. Ищет хотя бы самую слабую форму любви, чтобы узнать, какая она. Ему кажется, что любовь как-то связана с теплом и светом, слышал, что она бывает между родителями и детьми, учителем и учеником, возлюбленными и между Богом и человеком. В Богов он не верил, учиться устал, быть любимым не мог, а потому думал стать отцом.
Но и этого не случилось, а Стелла все чаще вызывала отвращение, хотя он, кажется, привык к ее телу, пустым разговорам и молчаливой печали. Женщина не глупа, когда дело касается чувств, но не всегда может противостоять им.
Все чаще Кэлум сидел на краю постели, всматриваясь в угасающие ночные огни, ощущая на коленях шелк, спадающий складками, раздражающе переливчатый. Его обнаженные плечи чувствовали ночную прохладу и робкие прикосновение тонких пальцев. Стелла обнимала его со спины, оплетая тонкими, все еще детскими руками, а ее золотые волосы щекотали ему шею. Ее кожа казалась матово-бледной, как слоновая кость, а дыхание было отчего-то холодным и свежим. Только кончики ногтей имели розоватый оттенок, как у маленьких раковин, найденных в чистом песке, что как-то делало Стеллу живой и настоящей.
Оба часто сидели так: он, привычно отвернувшись, думая о другой, чувствуя нежное тепло вместо желаемого жара, и Стелла, усталая, с бессильно поникшей головой.
Они почти не говорили, разве что по-деловому:
— Ты придешь?
— Нет, — отвечает Кэлум, когда пресыщен.
—Да, — соглашается он, когда нестерпимо одинок.
— Не приходи сегодня, — говорит Стелла, когда ее гордость больше не может выносить происходящее.
— Я не приду сегодня, — бросает Диквей ей в лицо, когда не может ее видеть.
Когда-то Стелла с радостью принимала его скупые поцелуи, но вскоре перестала обманываться: это была очередная дань вежливости, как поклоны и рукопожатия.
—Ты ведь не любишь меня? — иногда уточняет она, когда они одни, когда оба неспособны лгать друг другу, уставшие от самих себя и от своих разочарований.
— Нет.
— Тогда почему мы все еще вместе? — как-то недоумевая, спрашивает его Стелла.
— Брак существует не для любви, — резонно замечает ее муж.
Тогда им становится не о чем говорить. И Стелла отпускает его к корпорации, к его огромному чудовищу, пожирающему все и всех.
Кэлум стоит у окна, огромной стеклянной стены, что не скрывает бездны: над ним и под ним. Тьма душит его, просачиваясь отовсюду. Он ищет света, безжалостного, жаркого, похожего на вечный пламень, способного разогнать пустоту и тьму. Способного развеять холод.
Прикасается к стеклу, закрывая глаза. Это не сентиментальность, это проклятая жажда света.
—Лайтинг, — шепчет он.
Бонусная глава.
Молодой человек в дорогом костюме вошел в лифт и нажал на кнопку нулевого этажа.
Диквей Люцис Кэлум после очередных деловых переговоров посмотрел на наручные часы. Всё закончилось быстрей, чем он ожидал, и у него осталось немного свободного времени как раз на ланч. Последние шесть лет его жизнь подчинялась слишком жесткому графику, так что даже такие мелочи не всегда удавались.
Через полчаса к зданию подъедут люди Нокса. Сейчас, это главный партнёр Кэлума. Пожалуй, если бы не поддержка семьи Флерет после смерти отца, вся империя Кэлума развалилась. В последние дни своей жизни Регис имел много дел с ним и Эйделькарптом, и Нокс был первым, кто поддержал его наследника.
Сейчас Флерет-тесть взял за привычку посылать на переговоры вместо себя Стеллу, что раздражало Кэлума. Подготовка дочери к бизнесу важна, вот только здравомыслию мешала её хрупкость. Может быть сейчас Стелла и выросла, превратившись в деловую женщину, но не возможно было мириться с тем, что кольцо этой семьи все больше сужается на его шее, словно удавка.
В кармане завибрировал телефон: звонил Крис.
— Как всё прошло? — спросил он. В тоне скользили ноты извинения за то, что тот не смог присутствовать на встрече. Стиенция до сих пор опекал Диквея, частенько помогая дельными советами.
Крис разделил с молодым наследником тяжелую ношу ведения бизнеса. Как оказалось, дела Кэлумов были не так уж и хороши. Именно молодой юрист не дал Дику продать акции концерна, когда тот трещал по швам. И сейчас, когда их империя снова засверкала, Диквей был благодарен Крису, несмотря на то, что Стиенция заставил его перевестись на финансовый факультет в университете.
— Никак. Не думаю, что мы купим эту фирму, — сообщил Кэлум.
Они с Крисом это уже обсуждали. Ещё год или два, и бизнес, связанный с охранной и частными перевозками, канет в Лету. Единственное, чем интересна эта фирма — своим имуществом, целое здание в центре города.
— Ясно, — ответил старый друг. — А что по поводу брата? — затронул юрист новый вопрос.
Диквей поморщился. Перед смертью, отец признал своего незаконнорожденного ребенка, а именно Сиднея Рипера, сыном. Ошарашенный данным признанием, Дик едва не сорвался. Пришлось принять парня в семью, как и смириться с тем фактом, что любой, даже вскользь брошенный взгляд на блондинистую шевелюру, вызывал в Кэлуме оцепенение. Он не единожды боролся с глубоким желанием, вытрясти из этого парня всю информацию о девушке, мысли о которой, преследуют его и сейчас, спустя столько лет. Но признаться в своем малодушии так и не сумел.. По этому пути ступать было больно. В итоге, он просто старался его не замечать, что быстро переросло в циничное безразличие к личности обретенного брата. Рипер увлекся искусством, стал коллекционером, но неожиданно, из чувства прекрасного это переросло в биржевую игру на перепродаже.